Книга Тарский горячий твой, страница 69 – Хельга Дюран

Машка откинулась на спинку стула, глядя в потолок, и изрекла:

— На Святках надо гадать по-нормальному. Не вот это всё «карты-карты», а по-настоящему. По-народному. Как бабки делали.

— Маш, ты в своём уме? — спросила я.

— А что такого? В традициях сила. У тебя есть валенки?

— У меня нет валенок. У тёти Тани есть.

— Чужая обувь не подойдёт.

— А вам зачем, девочки?

— Бросать будем за ворота.

Я смотрела на коньки — белые, красивые, в коробке, где они лежали с того самого дня — и вдруг сказала:

— А коньки подойдут?

— А что? Он тоже обувь. Почти. Вот пусть и покажет, откуда жених. Разберёмся.

Девчонки обулись в галоши и валенки тёти Тани, а свою обувь взяли с собой. Я прихватила коньки. Мы вышли во двор.

Мороз ударил в лицо — сухой, злой, сибирский. После тёплой кухни он казался особенно резким. Звёзды висели низко, огромные, холодные, будто кто-то рассыпал ледяные блёстки по бархату. Снег под ногами скрипел, как битое стекло. Алёна поёжилась, запахнула пальто.

Машка первой бросила сапог. Он перелетел через ворота, глухо шлёпнулся с той стороны.

Потом Алёна бросила свой ботинок. Он тоже благополучно улетел в неизвестность.

Мы ржали так, что у меня заболели щёки. Настала моя очередь.

Я взяла конёк. Белый, красивый, тяжёлый. Лезвие блестело в свете уличного фонаря. Я повертела его в руках. Я размахнулась и бросила.

Конёк красиво перелетел через ворота. Я проводила его взглядом.

Раздался глухой удар, потом мужской стон.

— Блять... Твою мать!

Мы втроём замерли.

Секунда. Две. Тишина, только ветер.

Я кого-то зашибла? Мамочки...

Самый ужасный Новый год в моей жизни.

С каждым днём мне становилось всё хуже и хуже. Уже и жизнь была не мила.

И раздражение. На всё, блять!

Особенно на Иру. Она сидела, закутавшись в мой плед, как будто он теперь её. Держала чашку с чаем двумя руками, как актриса на кастинге на роль «бедной, но гордой женщины, которая много страдала, но не сломалась». Я смотрел на неё и не понимал: как я мог ждать этого человека пятнадцать лет? Как я мог носить её образ в своей голове, лелеять его, как святыню?

Она же разве что только прямым текстом не сказала, что ей от меня нужны только бабки. Почему тогда она до сих пор ещё здесь? Она, а не Юля.

— У тебя холодно, — сказала Ира, морщась.

Я посмотрел на термометр.

— Двадцать три.

— Я привыкла к другому уровню комфорта. В Москве было теплее.

Я хмыкнул. Коротко. Безрадостно.

— Мы не в Москве.

Она подняла на меня обиженно глаза.

— Ты изменился, Ваня.

Я усмехнулся. Криво.

— Ты только сейчас заметила?

— Нет, я серьёзно. Ты стал какой-то… жёсткий. Раньше ты был мягче.

— Раньше я был дураком.

Она отставила чашку. Звякнула фарфором по столу. За окном завыл ветер, швырнув в стекло горсть снега.

— Ты злишься на меня?

— Нет.

— Тогда что?

Я провёл рукой по лицу. Кожа горела. Глаза щипало от недосыпа. Я не спал нормально с того вечера, когда за Юлей закрылась дверь.

— Я злюсь на себя.

Ира чуть подалась вперёд. Заинтересованно. Внимательно. Как змея, которая замерла перед броском.

— Из-за той девочки?

Я посмотрел на неё. И вот в этот момент что-то щёлкнуло. Навсегда. Внутри что-то оборвалось, перевернулось, встало на место и обратно уже не сдвинется.

— Её зовут Юля.

— Ну да, — Ирина пожала плечами. — Юля. Служанка, которая украла мои вещи.