Книга Тарский горячий твой, страница 72 – Хельга Дюран

И вот тут девчонки резко «вспомнили», что у них есть ещё дела.

— Так, — сказала Машка, поднимая свой сапог. — Юль, мы поехали.

— Куда поехали?! — я обернулась к ней, не веря своим ушам.

— Домой.

— Сейчас?!

— Нам завтра… рано… — она старательно отводила глаза. — Дела, короче, важные.

И они свалили. Молниеносно. Как будто их ветром сдуло. Предательницы.

Я осталась с ним. В темноте. В снегу. С его кровью на руках.

— Пойдём, — сказала я, помогая Ивану подняться. — Пока ты себе ничего не отморозил.

— Бить больше не будешь? Я и так уже получил, — буркнул он, но встал, не забыв про цветы.

Мы зашли в дом. Тепло ударило в лицо — после мороза оно показалось почти обжигающим. Я сразу потащила его на кухню.

— Садись, — кивнула на табуретку, стаскивая с него пуховик. — Живее!

— Ещё и раскомандовалась!

Я достала аптечку из шкафчика — тётина, старая, с облезшим крестом. Перекись, вата, бинт, пластырь. Всё вывалила на стол. Руки дрожали. Чёрт.

— Не дёргайся, — сказала я, наклоняясь к нему с ваткой, смоченной в перекиси.

— Я и не дёргаюсь. Ты такая красивая...

Нашёл время, господи!

Я приложила ватку к его лбу. Перекись зашипела, затекла в рану. Он тихо зашипел, но не дёрнулся. Только пальцы сжал на коленях.

— Больно?

— Нормально.

Пауза. Тишина. Только наше дыхание. И вот это расстояние между нами. Слишком маленькое. Я чувствовала тепло его тела, запах — мороз, железо, кровь, и тот самый его запах, от которого у меня всё внутри переворачивалось. Я видела каждую морщинку у его глаз, каждую щетинку на его подбородке.

— Юля, — тихо сказал он.

Я не подняла глаза. Боялась.

— Мм?

— Прости меня. Я приехал, чтобы извиниться. Я был идиотом.

Рука застыла на месте, и я вся застыла. Потом, наконец, посмотрела на него. Он смотрел прямо. Без привычной жёсткости. Без этой своей стены, которую я так долго пыталась пробить. Без маски «директора завода» и «хозяина жизни». Просто он. Усталый. Подбитый. Виноватый. Настоящий.

И от этого стало ещё хуже.

— Я не должен был… — начал он. — Прости.

Я резко отвернулась.

— Сиди спокойно, — пробормотала я, наматывая бинт на его лоб. Пальцы скользили, не слушались.

Но он вдруг схватил меня за запястье. Резко. Крепко. Я вздрогнула.

Он встал во весь рост, возвышаясь надо мной, как гора.

Я хотела что-то сказать. Съязвить. Оттолкнуть. Спрятаться за очередной колкостью, за привычной бронёй, назвать его снова «Иваном Петровичем». Но он наклонился. И всё.

Я пропала.

Его губы. Горячие. Жёсткие. Живые. Я на секунду замерла. А потом… ответила. Чёрт. Опять. Пальцы сами вцепились в его свитер. Дыхание сбилось. Сердце колотилось так, что, казалось, сейчас выскочит.

И я перестала сопротивляться. Потому что уже не могла. Потому что ждала. Потому что боялась, что если сейчас оттолкну — он уйдёт навсегда. И я этого не переживу.

Мы задели стол. Стул. Что-то грохнулось на пол. Я даже не поняла, что именно.

Я не знаю, как мы оказались в моей комнате. Наверное, он нёс меня. Наверное, я вцепилась в него так, что пальцы занемели. Наверное, где-то по пути мы задели дверь, и она хлопнула, но я ничего не слышала. Только его дыхание. Только своё сердце, которое колотилось где-то в горле, мешая дышать.

Ваня опустил меня на кровать, и пружины жалобно скрипнули. Кошки, спавшие на ней, бросились врассыпную. Я не успела испугаться, что кровать старая, не успела подумать, что тётя Таня нас может застукать, потому что его руки уже скользили по моим бокам, обжигая кожу сквозь тонкую футболку. Футболку, которую он уже стаскивал, нетерпеливо, почти грубо.