Книга Попаданка-врач: Нелюбимая жена хозяина завода!, страница 87 – Инесса Голд

Герман вздрогнул, будто мать ударила по больной кисти.

— Вы хотите сказать, я тоже должен был заметить?

— Хочу сказать, что твой отец умел сделать так, чтобы семья не задавала вопросов. Фрол учился у него. А потом ты унаследовал привычку приносить домой готовое решение.

— Сейчас виноват уже мой характер?

— Нет. Сейчас я объясняю, почему поверила Фролу. Он говорил голосом порядка, к которому мы привыкли.

Агата посмотрела на меня.

— Варвара говорила иначе. Резко, будто все вокруг медлительны. Я решила, что она прикрывает ошибку гордостью.

— Она и прикрывала ошибки гордостью, - сказала я. - Только не ту, в которой вы ее обвиняли.

— Вы можете простить нас за нее?

— Я не могу прощать вместо прежней Варвары. За себя пока тоже не готова.

— Я не просила готового прощения.

— Хорошо. Тогда его нет.

Агата кивнула. Ответ ранил, но она не стала превращать боль в обвинение.

Примирения не произошло. Герман не обнял мать, Агата не попросила одним словом закрыть восемь месяцев обвинений. Она продолжила сортировать письма. Он ушел к окну. Каждый остался возле собственной части ошибки.

Я нашла записку Варвары среди медицинских счетов. В ней было всего две строки: «Если Герман отвергнет независимую пробу, я подпишу заключение. Отстранение должно быть последней мерой, не местью».

Передала лист Герману.

Он прочитал.

— Значит, все-таки согласилась.

— С условием.

— От этого легче?

— Нет. Зато точнее.

Он положил записку к письмам Кирилла.

К вечеру Ланцев опечатал коробки, которые требовалось перенести в заводской архив при лечебнице. Там была охрана и огнестойкий шкаф. Часть семейных писем Агата оставила дома после описи, остальное погрузили в закрытый экипаж.

Каждую коробку внесли в список. Свидетели проверяли сургуч, Герман ставил неровную подпись левой рукой. Агата потребовала отделить письма к Мелании от заводской переписки.

— Следствию не нужны ее первые рисунки и записки о зубной боли, - сказала она.

— Если на обороте нет номеров плавок, - ответил Ланцев.

— Проверяйте при мне.

Она просматривала каждый лист, не скрывая и не отдавая лишнего. В одном детском конверте нашли только засушенный кленовый лист. Ланцев вернул его Агате без записи. Маленькая разумность не исправляла прежних решений, но не позволяла следствию превращать семью в склад улик.

В лечебницу мы вернулись после темноты. Евсей спал, изолятор работал спокойно, новых тяжелых больных не поступило. Родион заставил меня поесть и велел хотя бы два часа не входить в палаты.

Я занялась письмами в архивной комнате. Герман сидел напротив, просматривая список отгрузок отца. Мы не возвращались ни к поцелую, ни к семейному разговору.

— Рука? - спросила я.

— Ноет.

— Пальцы не немеют?

— Нет.

— Тогда утром перевязка.

— Разговор тоже утром?

— Какой?

— Об Александре.

Я посмотрела на него.

— Не после сегодняшних писем.

— Хорошо.

Он принял отказ, но не забыл вопрос.

Около полуночи в коридоре ударили в пожарный колокол. Не заводской гудок, а ручная тревога у лестницы.

Мы одновременно встали. Из-под двери архива уже тянуло дымом.

— Письма, - сказал Герман.

— Сначала люди.

Я выбежала к медицинскому крылу. Дверь на лестницу верхней палаты не открылась. Засов находился снаружи, и кто-то заклинил его металлическим штырем.

С другого конца коридора закричали: