Книга Попаданка-врач: Нелюбимая жена хозяина завода!, страница 91 – Инесса Голд

— Домой, - сказал Герман.

— Сначала покажу.

Возле ножки сгоревшего архивного стола она нашла металлическую пластину. Та была прикручена снизу и упала, когда дерево прогорело. На закопченной поверхности виднелись буквы и цифры.

— Это не номер плавки, - сказал Захар. - Обозначение мостовой опоры.

Мелания перелистала тетрадь до рисунка, который мы принимали за геометрическую задачу. Там была та же комбинация и маленький цилиндр внутри каменной линии.

— Папа спрятал главную книгу в опоре, - сказала она. - Весной туда зальют последний раствор и закроют отверстие.

Герман посмотрел на выгоревший архив.

— Значит, пожар устроили не только ради этих бумаг. Кто-то ищет то же место.

— Койка сюда не пройдет, - объявил Игнат с таким видом, будто узкий дверной проем был моей личной ошибкой.

Дверной проем и правда оказался уже железной кровати на два пальца. В школьном флигеле рассчитывали пропускать детей с грифельными досками, а не взрослых мужчин на колесных койках. Пожар не спросил у архитектора разрешения, и к девяти утра бывший класс превратился в приемную, раздевалка - в перевязочную, а вдоль стен стояли снятые с петель двери с тюфяками поверх.

— Разбирайте раму, - сказала я. - Матрас перенесем отдельно.

— А меня?

— Вас, Игнат, можно было бы оставить во дворе. По голосу вы здоровее нас всех.

Он фыркнул, однако позволил Даниле и двум рабочим переложить себя на носилки. Люди вокруг засмеялись, и напряжение чуть отпустило. Смех не согревал помещение и не заменял лекарства, зато возвращал нам способность слышать друг друга, а не только треск рухнувшей лестницы, который все еще сидел в памяти.

За ночь школьные печи протопили. От сырых поленьев пахло дымом, мелом и детскими валенками. Под потолком тянули веревки для простыней, отделяя заразных больных от тех, кто пострадал при пожаре. Я настояла, чтобы брюшных пациентов разместили в дальнем классе с отдельным входом. Родион спорил из-за расстояния до воды, Ульяна - из-за сквозняка, и оба были правы. Пришлось переставить печь-буржуйку, заложить щель войлоком и назначить два разных ведра для чистых и использованных инструментов.

Моя левая ладонь под повязкой дергала при каждом движении. Стоило забыться и придержать край стола, как боль поднималась к локтю. Я научилась открывать двери плечом, писать правой рукой крупными неровными буквами и ненавидеть собственную беспомощность еще до полудня.

Евсею требовалась перевязка. Я сняла верхний слой повязки, осмотрела края раны и попросила пинцет.

Родион положил инструмент рядом, но не в мою руку.

— Дальше я.

— У меня повреждена ладонь, не голова.

— Для этой перевязки нужны обе руки.

— Правая работает.

— А левая уже касается стола сквозь повязку. Вы этого даже не заметили.

Я посмотрела вниз. Он не солгал: пальцы лежали на краю столешницы, а на белой ткани проступило влажное пятно.

Евсей приоткрыл глаза.

— Если вы двое решите драться, - выговорил он, - сначала зашейте меня.

— Вот видите, пациент на моей стороне, - сказал Родион.

— Пациент просит не бросать его открытым.

Я отошла. Сделала это без достоинства: резко, задев табурет, и тот скрипнул по полу. Родион не стал утешать. Он обработал рану, проверил дренаж и вслух назвал мне все, что видел. Не отнимал больного, а давал возможность следить. От этого было легче и хуже одновременно.