Книга Крысиный яд с лимоном: Волчья стая, страница 40 – Марьяша Ришелье

— Восьмая, — сказала я. — У него восьмая жертва, а мы даже не знаем, как его зовут.

Я отошла к деревьям и набрала номер Таи. Она ответила после второго гудка — испуганным, дрожащим голосом.

— Доктор Абрикосова?

— Тая, — я говорила тихо, чтобы не услышали за спиной, — вы в порядке? Саша?

— Мы в порядке. Лев сказал нам сидеть в спальне. Что случилось? Там правда еще один труп?

— Правда. И еще кое-что. Нам нужно будет с вами поговорить. Завтра. О розах. О поляне. О том, кто мог знать ваш дом так хорошо, чтобы оставлять цветы на пне.

— Розы? — ее голос дрогнул. — Те, что Саша приносил? Это был убийца?

— Да. И он все еще здесь. Он был здесь час назад.

В трубке повисла тишина. Потом я услышала всхлип.

— Я не знаю, кто это, — прошептала Тая. — Клянусь. Я не знаю. Но если бы знала... если бы я только знала...

Она не закончила. Я слышала, как Лев взял у нее трубку.

— Доктор, — его голос был ледяным. — Найдите его. Пожалуйста. Или дайте мне найти.

— Мы найдем, — сказала я. — Спокойной ночи.

Я повесила трубку и вернулась к Воронову. Он стоял у оцепления, глядя на тело, и лицо его было серым в мигающем свете оперативных фонарей.

— Завтра, — сказала я, вставая рядом. — Завтра мы начнем все заново. С самого начала. С роз. С поляны. С камер. Мы что-то упускаем, и это что-то убило эту девушку.

— Знаю, — он потер глаза. — Но сначала — спать. Хотя бы пару часов.

— Ты сможешь уснуть?

— Нет. Но попробую.

Он посмотрел на меня, и я снова увидела в его глазах ту самую вину, которую он будет таскать в себе еще долго. Может, всегда.

— Тань...

— Не надо, — перебила я. — Ты не виноват. И ты не идиот. Ты лучший опер, которого я знаю. И ты его поймаешь.

Он слабо улыбнулся.

— Ты всегда знаешь, что сказать.

— Я психиатр. Это моя работа.

Мы пошли к машинам. За спиной оставалась поляна, мертвая женщина, старый пень и лес, который хранил свои секреты. А где-то там, в темноте, возможно, все еще стоял человек в капюшоне и смотрел на нас.

И ждал.

Машина мягко затормозила у моего подъезда. Четыре утра. Мир вокруг был мертвенно-тихим — ни собачьего лая, ни шума проезжающих машин, ни даже ветра. Только мокрый асфальт, отражающий желтый свет фонарей, и старая «девятка» Воронова, которая тихо урчала двигателем, будто нехотя соглашаясь на краткую передышку.

Серёга заглушил мотор, но не вышел. Вместо этого он опустил стекло, достал из бардачка помятую пачку сигарет и закурил. Я не стала напоминать ему, что он бросил. Не та ночь.

— Знаешь, Тань, — сказал он, выпуская дым в морозный воздух, — а там правда хороший обзор.

Я не отвечала. Ждала. Он снова затянулся, и огонек сигареты на мгновение осветил его лицо — усталое, осунувшееся, с темными кругами под глазами и все еще бледным шрамом над бровью.

— Он стоял там, на поляне, и смотрел. Прямо в окна спальни. Я проверил — видимость отличная. Даже ночью. Особенно ночью, когда в доме горит свет, а снаружи темно. Ты видишь их, а они тебя — нет. Идеальная позиция.

— И что он видел сегодня? — спросила я, хотя уже знала ответ.

— Льва и Таю. — Воронов горько усмехнулся. — В активной фазе супружеской жизни. Они же не знают, что за ними смотрят.

— А убийца смотрел.

— Смотрел. — Он стряхнул пепел в окно. — И стоял над трупом. Одновременно. Понимаешь? Он убил девушку, оставил ее у пня, а сам стоял и наблюдал, как Лев трахает свою жену. В этом есть что-то... — он замялся, подбирая слово, — ритуальное. Сцена. Спектакль. Для него. Для убийцы. Или для них. Я не знаю.