Книга Крысиный яд с лимоном: Волчья стая, страница 45 – Марьяша Ришелье

— А то, что в лес идти надо, — не слышат.

— Он убедителен. Обаятелен. Как Лев. — Я повернулась к Воронову. — Или это кто-то, кто хорошо знает Льва и копирует его. Его манеру. Его голос. Его интонации.

— Или это кто-то, на кого Лев повлиял. Кого-то он... воспитал? Или кому-то насолил?

— Мы не знаем. Но я хочу знать. — Я взяла со стола папку с делом. — Ты запросил архивы камер за все четыре года?

— Уже. Будет к вечеру.

— Тогда давай пока поедем в лес. Найдем лопату. Если она там есть, это еще одна зацепка.

Воронов кивнул, допил кофе и потянулся за курткой. Я задержалась у доски, глядя на схему, которую мы нарисовали. Линии, стрелки, даты. Восемь лиц на фотографиях. И одна тень за деревьями. Человек, который оставляет розы, убивает женщин и смотрит в чужие окна.

Зачем? Зачем такие сложности?

Ответ где-то рядом. Я чувствовала его — он висел в воздухе, как запах гари перед пожаром. Но пока ускользал.

— Идем, — сказал Воронов от двери. — Пока солнце светит. Не хочу искать лопату в темноте.

— Боишься?

— Нет. Просто у меня с ночным лесом теперь личные счеты.

Я накинула пальто и пошла за ним. Где-то в лесу, среди голых декабрьских деревьев, лежала лопата. И, возможно, она расскажет нам то, чего не рассказали трупы.

Мы вернулись на поляну днем. Декабрьское солнце, низкое и блеклое, висело над лесом, как старая лампочка в подъезде — вроде светит, а толку никакого. Голые ветки деревьев чернели на фоне серого неба, пожухлая трава хрустела под ногами, и где-то вдалеке каркала ворона — одна, хриплая, будто простуженная.

Без ночной тьмы и мигалок оперативных машин поляна выглядела почти невинно. Старый пень, поросший мхом. Круг из камней — давно остывшее кострище. Несколько бревен-скамеек. И тишина. Густая, вязкая тишина, которая бывает только в зимнем лесу.

Воронов стоял, засунув руки в карманы куртки, и смотрел на пень с таким выражением, будто тот был лично виноват во всех смертных грехах.

— Вот тут он стоял, — сказал он, кивнув на пятачок у пня. — И убивал. Там же, где играл мальчик. Там же, где оставлял розы. — Он обвел взглядом поляну. — Теперь предположим, что я его не спугнул. Он сделал свое дело. У него уже есть место, где он закапывал всех своих предыдущих жертв. Скорее всего, он пошел бы туда же вместе с телом. Это буквально метров пятнадцать-двадцать, если не ошибаюсь. Плюс-минус десять метров. И где-то тут лопата.

— В овраг? — спросила я.

— В овраг. Тела же в овраге нашли. Значит, он нес их туда.

— Лопата должна быть где-то между поляной и оврагом. Спрятана. В кустах, под корнями, в дупле. Чтобы не таскать каждый раз с собой, но чтобы всегда была под рукой.

— Вот и я о том же. — Он огляделся и вдруг хмыкнул с той самой циничной интонацией, которая означала, что он сейчас скажет что-то неполиткорректное. — Чертова семейка социопатов.

Я замерла. Что-то в его словах зацепилось за край сознания и повисло там, дрожа, как натянутая струна.

— Что ты сказал?

— Социопаты, — повторил он, не заметив моего тона. — Отец, сын, мать. Они все трое нездоровы. Я тебе говорил: Лев — хищник, Саша — маленький Тодд Банди, Тая — спящая красавица с синдромом стокгольмской жертвы. Они все...

— Не здоровы, — прошептала я.

— Тань?