Книга Крысиный яд с лимоном: Волчья стая, страница 68 – Марьяша Ришелье

— А потом в дом ворвались грабители, — сказал Воронов.

Лицо Дмитрия изменилось. Мечтательность исчезла, сменившись чем-то жестким, холодным. Тем самым, что мы видели на записях с камер. Тем самым, что превращало его из тихого наблюдателя в машину для убийства.

— Да, — сказал он. — Это было четыре года назад. Я был в лесу — не у дома, дальше, у дороги. Увидел двоих. Они крутились вокруг забора, проверяли окна. Я сразу понял, кто они и зачем пришли. И я пошел за ними.

— Вы их убили.

— Да. Они не успели ничего украсть. Они только залезли внутрь, покопались в вещах и вылезли обратно. А там их ждал я.

— Как вы их убили?

— Так же, как тех, кого вы нашли. — Он пожал плечами, будто речь шла о чем-то обыденном. — Я знаю, куда бить. Этому не учился специально — просто знаю. Тело человека хрупкое. Шея — еще хрупче. Они даже не поняли, что произошло.

— Куда вы дели тела?

— В лесу. В том же овраге, где потом были проститутки. Но с другого края. Там береза такая — старая, наклонившаяся. Под ней я выкопал яму. Глубокую. Метра два. Четыре года прошло — земля сравнялась, уже незаметно совсем. Если не знать, где копать, — не найдешь.

Воронов отлип от стены и вышел из допросной. Я знала, куда он пошел — звонить группе, чтобы готовили раскопки в овраге под старой березой. Мы нашли лопату. Теперь найдем и тех, кого ею закопали первыми.

— Что было дальше? — спросила я. — После грабителей?

— Полянские установили камеры. — Дмитрий чуть усмехнулся. — Это было... неудобно. Но я быстро изучил их расположение. Я знал, куда они смотрят и где слепые зоны. Я знал, как подойти к дому, чтобы меня не засекли. И я продолжал наблюдать.

— Но вы больше не убивали. Три года. Почему?

Он задумался. Впервые за весь допрос он задумался по-настоящему, будто сам не до конца понимал ответ.

— Мне хватало, — сказал он наконец. — Мне хватало того, что я их защитил. Что я сделал что-то важное. Что я был им нужен — пусть они об этом не знали. Я смотрел, как они живут, и радовался. Как будто это была моя жизнь. Их счастье было моим счастьем.

— А потом что-то изменилось, — сказала я.

— Да. Год назад. Я не знаю, что именно. Может быть, я просто устал быть невидимым. Может быть, мне стало мало просто смотреть. Может быть, я захотел... дарить. Что-то, что они бы заметили. Что-то, что осталось бы после меня.

— И вы начали убивать проституток, — я старалась говорить ровно, без осуждения. — Оставлять тела в овраге. Как дары.

— Как дары, — подтвердил он. — Я думал, что Лев поймет. Что он увидит и скажет: «Это сделал кто-то, похожий на меня. Кто-то, кто понимает». Я хотел, чтобы он знал, что он не один. Что есть кто-то еще. Кто-то, кто может быть рядом.

— Но он не понимал.

— Он не понимал, — Дмитрий вздохнул. — А потом появились вы. И я понял, что вы меня ищете. Я должен был остановиться. Но не мог. Потому что каждая новая смерть делала меня ближе к ним. Каждая роза на пне — это был мой способ сказать: «Я здесь. Я люблю вас. Я часть вашей семьи».

Он замолчал. В допросной повисла тишина — тяжелая, вязкая, пропитанная шестью годами одиночества, одержимости и крови. Я смотрела на него — на человека, который убил десять человек и считал это проявлением любви. Который хотел быть частью семьи и стал ее темной тенью. Которого наконец-то увидели — но не так, как он мечтал.