Книга Пятно на репутации его светлости, страница 21 – Алиса Князева, Василиса Лисина

Константин молчит. Долго, очень долго. Просто смотрит на меня своими ледяными глазами, и в этом взгляде — всё: и усталость, и раздражение, и что-то ещё, чего я не могу разобрать. Может быть, тень того самого сожаления, о котором говорила прежняя Настя в моём сне.

— Твои желания, — произносит он наконец, чеканя каждое слово, — не должны противоречить моим. А моё желание — чтобы жена не позорила семью. Вопрос закрыт.

Он берёт в руки вилку, давая понять, что разговор окончен.

Елена Петровна победоносно улыбается.

А я сижу, сжимая под столом кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Смотрю на свою тарелку и вижу только расплывающиеся пятна.

Вопрос закрыт. Для него закрыт.

А для меня все только начинается.

Пусть он считает меня глупой купеческой дочкой, помешанной на блажи. Пусть презирает и не слышит. Я докажу. Всем докажу.

Ужин продолжается в молчании. Я почти ничего не ем, только ковыряю вилкой мясо, думая о своём. О том, как буду рисовать при свечах, когда все уснут. О том, что первая картина, которую я напишу в этом времени, будет… не знаю. Только смутно чувствую. Это будет что-то, что тронет любого, кто бы ни посмотрел на нее.

— Ты слышала, что я сказал? — вдруг тихо спрашивает Константин, когда ужин подходит к концу.

Я поднимаю на него взгляд.

— Слышала.

— И что ты поняла?

Очень хочется закатить глаза, но это будет совсем уж ребячеством.

— Что ты мой муж, а я твоя жена. Что у меня нет права голоса, нет права выбора. Что мои желания ничего не значат, — перечисляю я спокойно. — Я всё поняла, Константин Дмитриевич.

На мгновение в его глазах мелькает что-то похожее на… удивление? Или это мне кажется?

— Хорошо, — говорит он сухо. — Тогда не заставляй меня принимать крайние меры.

Он встаёт из-за стола и, не прощаясь, выходит.

Елена Петровна провожает его взглядом, полным обожания. Потом переводит глаза на меня и цедит:

— Надеюсь, ты уяснила. Не позорь семью.

— Не беспокойтесь, матушка, — отвечаю я с самой невинной улыбкой, на которую способна. — Я буду паинькой.

Она смотрит подозрительно, но смолкает.

Сергей поднимается следом, бросив на меня странный взгляд — вроде бы сочувствующий, вроде бы понимающий. Но ничего не говорит, уходит.

Я остаюсь одна за огромным столом, и только то, как сильно я сжимаю вилку, выдает мое раздражение. Ладно, не все сразу. Вода камень точит.

Возвращаюсь к себе в комнату, полная решимости взяться за кисть. Точнее, пока что за карандаш. Но замираю на пороге, открыв двери.

Моя комната не пуста, в ней горничная, та, что помладше, активно взбивает подушку. Ту, под которой я наскоро спрятала все для рисования.

— Почти все готово, барыня, — говорит она, увидев меня. — Помочь вам раздеться?

А я стою истуканом и не знаю, как спросить, видела ли она. Запоздало до меня доходит смысл ее вопроса, и я киваю.

В принципе, какая разница? Не дело служанки знать, что хранится под подушкой у хозяйки, правда ведь?

Вот только хозяйкой в этом доме явно считают не меня…

Но судя по поведению, служанка ничего не нашла. Она помогает снять платье и эти юбки, мягкий корсет, и все это время молчит или говорит по существу. Неболтливая попалась. Так я ничего и не узнаю.

— Скажи, ты ничего странного не почувствовала, когда взбивала подушку?

— Никак нет, барыня, — удивляется служанка. — А что там?