Книга Пятно на репутации его светлости, страница 52 – Алиса Князева, Василиса Лисина

— Костя, ne sois pas ennuyeux! Масленица идет, неужто не могу я отдохнуть? Я и так в последнее время много работал, прямо как ты.

Как я? Смешно. Кажется, я даже улыбаюсь, услышав эту наивную чушь из уст брата. Он и понятия не имеет, что такое работать.

— Что у тебя с Настей? — спрашиваю прямо.

Он останавливается и нехотя оборачивается.

— В каком это смысле?

— В прямом. Вы разговариваете наедине, она ссылается на тебя, ты вступаешься, хотя прежде ты ее не замечал вовсе. Почему?

— Да я просто… разглядел в ней творческую душу, — произносит он, отведя взгляд. — Разве нет? Ты сам этого не видишь? Загнется ведь талант, не раскрывшийся. Закопаем в землю.

Это неожиданно. Значит, заметил тоже.

— Знакомая песня, — говорю я ровно. — Но ты не ответил.

Серж выдыхает с видом человека, которого спрашивают об очевидном и надоедливом.

— Ах, отстань, Константин! Ничего у меня нет. Я, как ты хотел, не бездельничаю, занимаюсь делом, а не картами и компанией. Не веришь — загляни в мастерскую. Там картина стоит, масло, новая. Завтра несу к Павлу Геннадьевичу.

Он торопливо уходит, давая понять, что разговор закончен. Что ж.

В мастерской пахнет скипидаром и льняным маслом. Комната невелика: мольберт у окна, стол с красками и палитрой, холсты в углу, кушетка, на которой Серж засыпает с завидной регулярностью.

Натюрморт стоит у окна. Яблоки, кувшин, темная тяжелая ткань. Подхожу и смотрю более внимательно.

Работа сделана хорошо, лучше, чем я ожидал. Кувшин тяжелый даже на взгляд, яблоки будто живые. Это не обычная манера, что-то неуловимо отличается, но мне сложно понять, что именно. Не художники мы.

В любом случае, выходит, Сергей не соврал. Возможно, кто-то ему помог, но даже так лучше, чем совсем ничего.

Я уже собираюсь уходить, но взгляд цепляется за другое. На столе небрежно брошена небольшая работа. Не масло, карандаш, черно-белое. Я подхожу ближе.

Там наш сад, узнаю сразу: старая яблоня с узловатым стволом у правого края, дорожка, уходящая в тень, провал в ограде у дальнего угла, где доски подгнили еще прошлой весной. Снег на ветках, на сугробах. Луна. Длинные тени. И фигура у ствола — со спины, рука вытянута к коре. Это я?

Силуэт без лица, ночью, в темноте — но я чувствую, что прав. Несколько дней назад я как раз выходил в сад в двенадцатом часу. Тогда не спалось.

И это нарисовал Серж?

Отмечаю угол зрения. Художник смотрел сверху. Немного наискосок, с высоты — так, что видны и дорожка, и яблоня, и тот угол у ограды одновременно. Не с земли, точно не из сада.

Я медленно оглядываюсь на окно мастерской. Оно выходит во двор — с этой стороны сада не видно.

Думаю о расположении комнат. Сад виден с той стороны дома, со второго этажа. Но именно такой угол — с яблоней, с дорожкой, с тем дальним провалом в ограде — открывается лишь с одной точки. С высоты, чуть наискосок. Так, чтобы все вошло в картину именно так.

Окно Насти.

Я закрываю дверь своей комнаты и прислоняюсь к ней спиной.

Сердце колотится часто-часто, гулко и неровно. Я поднимаю руку и касаюсь уголка губ в том самом месте, где… ох.

И зачем так делать? Сначала строит из себя ледышку, а потом отвечает на флирт. Или здесь, в девятнадцатом веке так принято?

Нет, он ведь ненавидел Настю. Так я думала до этого дня. Может, ошибалась?