Книга Пятно на репутации его светлости, страница 57 – Алиса Князева, Василиса Лисина

— Я не знаю, что произошло с тобой в тот день, когда ты ударилась головой, — продолжает он. — Врач говорит, что такое бывает — после сильного удара человек может измениться. Но я не верю, что можно измениться настолько. Поэтому я хочу услышать правду.

Я молчу, лихорадочно соображая. Что будет, если я признаюсь?

«Да, это я нарисовала сад. Да, я умею рисовать с детства, потому что, вообще-то, я художница из двадцать первого века, а в вашу жену попала случайно».

Меня примут за сумасшедшую. Запрут в комнате. Вызовут священника, а потом и врачей. И тогда конец всему. Никакого тебе училища, красок и свободы.

Что же делать?

Ай, к чёрту.

Лучше прикинусь дурочкой, целее буду. Константин может и хорош собой, но я ещё помню, как он горел желанием от меня избавиться.

— Не понимаю, о чём вы, — говорю я и хлопаю ресницами, пытаясь изобразить наивность. — Возможно, удар действительно сказался на моём характере. Но это не значит, что я вдруг… стала художницей.

Константин смотрит на меня долгим взглядом. Будь мы немного подальше во времени, ему спокойно можно было бы работать где-то в КГБ. Я чувствую, как воздух между нами накаляется.

— Хорошо, — говорит он наконец, и в его голосе появляется... вызов? — Давай проверим.

— Что?

Он поднимается и подходит к небольшому бюро в углу гостиной. Достаёт оттуда лист бумаги... и мой итальянский карандаш.

Обыскал мою комнату? Или просто нашёл карандаш в мастерской среди вещей Сергея? Нет, этот карандаш — именно тот, что я взяла у Сергея. Они похожи, но, кажется, этот именно...

— Вот бумага, вот карандаш, — Константин кладёт всё это передо мной. — Нарисуй что-нибудь. Что угодно. Хотя бы вот эту вазу.

Он указывает на высокую напольную вазу у камина. Я чувствую, как кровь отливает от лица.

— Это очень странная просьба...

— Я хочу увидеть, как ты рисуешь, — перебивает он. — Если ты никогда не держала карандаш в руках, бояться нечего. Сделай несколько линий, посмеёмся над моими подозрениями и забудем об этом.

Вот же…

Умный. Поставил ловушку, из которой нет выхода. Если я нарисую хорошо, то выдам себя. Если нарисую плохо — потеряю лицо и, возможно, его интерес. А его интерес — это пока что моя единственная защита в этом доме.

Но главное — я не знаю, что он сделает, если выяснит правду. В этом времени женщина-художник — это почти неприлично. А женщина, которая скрывает свой талант и тайно рисует по ночам, — это что-то ещё более подозрительное. Меня могут просто запереть в доме, и тогда никакой Сергей не поможет.

Засада ещё и в том, что когда ты делаешь что-то хорошо, это очень трудно скрыть!

— Что ж, — говорю я медленно, беря в руки карандаш. — Вы сами просили.

Смотрю на вазу. Вижу её линии, изгибы, блики на гладкой поверхности. Эх, подошёл бы он ко мне с этим в первые дни моего пребывания здесь, когда я ещё не освоилась с телом Насти и пальцы плохо слушались.

Сейчас я уже куда ловчее…

Рисую. Нельзя делать прям халтурно, я должна отыграть роль девочки с потенциалом и слабыми навыками.

Ваза выходит кривой. Линия дрожит, пропорции нарушены, тени отсутствуют. Я стараюсь изобразить неумение: неровный контур, неправильную форму, полное отсутствие объёма и перспективы. Когда я отодвигаю лист и смотрю на результат, мне хочется расхохотаться. Это похоже на работу младшего школьника. Нет, даже дошкольника. Хуже.