Книга Пятно на репутации его светлости, страница 91 – Алиса Князева, Василиса Лисина

Я хотела сказать, что розы не цветут в феврале, но промолчала. Пусть делают что хотят, лишь бы быстрее.

К обеду я была выжата как лимон. Думала, конец страданий, но после пытки продолжились, только теперь с участием самой Елены Петровны. Она лично инспектировала каждый этап: как сидит лиф, не морщит ли юбка, не выбивается ли локон из причёски, не слишком ли бледные губы, не яркие ли щёки, потому как у девушек не благородного происхождения напрочь отсутствует чувство вкуса.

— Маменька, — не выдержала я к вечеру, когда она в пятый раз заставила переколоть кружево на вороте, — я, конечно, понимаю ваше стремление к совершенству, но если мы не остановимся, я просто не доживу до этого бала.

Она поджала губы, но, видимо, и сама устала. Махнула рукой:

— Ладно. Завтра продолжим.

Завтра! У меня было ровно столько же планов, сколько и на сегодня: эскизы, краски, может быть, ещё одна картина, но всё это пришлось отложить. Потому что на следующий день всё повторилось. С той лишь разницей, что теперь мы репетировали поклоны губернатору, перед которым нельзя опозориться, правильную походку по паркету и ещё десяток мелочей, которые Елена Петровна считала жизненно необходимыми.

Я стискивала зубы и повторяла про себя как мантру: «Там будут люди. Там будут интерьеры. Там будут наряды и лица. Это материал, который может стать сюжетом новых картин», но всё равно была на взводе.

Теперь я стою перед зеркалом в своей комнате и не узнаю себя. Из отражения смотрит Настя, какой она, наверное, всегда мечтала стать. Платье глубокого синего, почти ночного оттенка, при нужном падении света отливающее сапфиром. Лиф обтягивает фигуру, как перчатка, спускаясь мысом на пышную юбку-колокол. Кружево мягко обнимает плечи, а из-под широких рукавов выглядывают белоснежные нижние рукавчики. Бальные перчатки до локтя, веер, тонкая нитка жемчуга на шее.

Лицо припудрено, на щеках — лёгкий румянец, глаза подведены так искусно, что кажутся больше и выразительнее. Непослушные кудри, которые вечно выбиваются из причёски, сегодня укрощены: их собрали на затылке в сложный узел, оставив несколько локонов у висков. В волосах — гребень с мелкими сапфирами, подходящими к платью.

Я смотрю на себя и думаю: выгнать бы всех из комнаты, достать холст и написать автопортрет. В полный рост, в этом платье, с этим выражением лица: испуганным и восторженным одновременно.

И повесить в кабинете у Градова. Пусть знает, кого упустил, мерзавец!

— Настя, ты готова? — дверь распахивается без стука. Константин лёгок на помине. — Пора еха...

Он осекается на полуслове.

Я вижу, как меняется его лицо. Привычная маска холодной вежливости быстро сменяется лёгким удивлением, будто он ожидал увидеть что-то другое. А потом... что-то вспыхивает в его серых глазах. Что-то, чего я никогда там не видела. Он смотрит на меня так, будто впервые заметил.

Я, в свою очередь, тоже забываю, с каким темпом дышала до этого. Потому что Константин Дмитриевич Градов в парадном мундире — зрелище, от которого подкашиваются ноги.

Тёмно-зелёное сукно облегает широкие плечи, золотые эполеты мерцают в свете ламп. На груди ордена и медали, названий которых я не знаю, но которые придают ему вид героя. Того офицера, каким я видела его в Настином сне: молодого, красивого, полного жизни. Белые перчатки, парадная сабля на боку, высокий воротник, подчёркивающий линию челюсти. Волосы зачёсаны назад, открывая лоб. И этот взгляд — серый, прозрачный, как вода подо льдом, — сейчас направлен на меня и только на меня.