Книга Графиня Оболенская. Опережая время, страница 127 – Айлин Лин

* * *

Интерлюдия

Лето выдалось жарким. Солнце поднималось над трактом рано и уже к восьми часам припекало так, что серые арестантские армяки темнели от пота между лопатками. Под ногами стояла пыль, мелкая, как мука. Она забивалась в обувь, скрипела на зубах, смешивалась с потом на лицах и шеях и превращала три сотни людей в одинаково серую, медленно бредущую массу. Пешим этапом партия шла от Томска, а до него их везли, как дрова: вагоном до Тюмени, потом долгими неделями в душном трюме арестантской баржи.

Два дня партия шла, на третий получала днёвку. Только отдыхом это назвать было трудно. На этапах людей запирали в тесные душные камеры, где нары кишели клопами, а у параши всегда толкались больные животами. Горчаков очень скоро понял, что на тракте нет ничего хуже ночлега под крышей. Вне стен хотя бы дышалось легче.

Каждое утро арестантов пересчитывали, осматривали кандалы и передавали следующей конвойной команде. Затем ворота распахивались, начальник конвоя выкрикивал приказ, и партия снова вытягивалась вдоль тракта.

В первые дни Алексей Дмитриевич пытался держаться прямо, гордо расправив плечи. Не позволял себе сутулиться, не просил подождать, когда железо впервые растёрло кожу над щиколотками до крови. Брезгливо отказывался от жидкой кашицы, в которой плавало несколько почерневших крупинок, и с презрением смотрел на чёрный хлеб.

Вот только всё это прошло довольно быстро.

Голод, как говорится, не тётка, он оказался куда сильнее брезгливости. А боль в натёртом теле сильнее гордости. На второй неделе Горчаков вычищал миску хлебным мякишем дочиста и научился оборачивать ноги портянками так, чтобы железные кольца меньше задевали ноющие, с трудом заживающие, раны; на подъёмах приучился подхватывать цепь рукой, прежде чем она ударит по кости. Идти полагалось молча, но арестанты всё равно переговаривались, иной раз ругались, но чаще рассказывали о своих делах. Алексея сначала тоже расспрашивали, но он упрямо не отвечал.

Вот только его тайна пробыла таковой недолго. На одном из первых этапов конвойный, подгоняя отставшего Горчакова, насмешливо бросил:

— Пошевеливайся, ваше сиятельство! Карету тебе здесь не подадут.

Этого оказалось достаточно. К вечеру вся партия знала, что рядом с ними идёт бывший князь. Несколько дней ему отвешивали издевательские поклоны, предлагали уступить место в «графской ложе» у параши и спрашивали, доволен ли он поданной кашей? Горчаков безразлично молчал, и очень скоро арестантам надоело.

На самом деле на тракте никого не занимало, сколько домов прежде принадлежало человеку, кто подавал ему карету и сколько лакеев стояло за его стулом во время обеда. Здесь цену определяли кусок хлеба, крепкий кулак и способность пройти положенные двадцать с лишним вёрст, не свалившись в пыль. Один раз Горчаков всё же упал: нога попала в выбоину, цепь натянулась, и он рухнул на колени. Идущий сзади арестант налетел на него, выругался и злобно пнул в бок, торопя подняться. Конвойный даже не обернулся. Алексей Дмитриевич встал сам, после этого он больше не падал.

Лицо его осунулось, щёки ввалились, скулы едва не рвали тонкую, как пергамент, кожу. Руки, прежде ухоженные, с ровно подстриженными ногтями, огрубели и покрылись мелкими трещинами, в волосах и отросшей бороде добавилось седины.