Книга Графиня Оболенская. Опережая время, страница 129 – Айлин Лин

Машину отправили в Шале-Медон, в Центральное заведение военного воздухоплавания. За парижскими заставами дорога поднималась мимо виноградников к Медонскому лесу, а за глухим военным забором начинался отдельный мир: мастерские, склады, площадки для привязных аэростатов и огромный металлический ангар, собранный из ферм Всемирной выставки. Десять лет назад отсюда поднялся дирижабль «Франция», обошёл семикилометровый круг и вернулся к месту старта, впервые не отдавшись на милость ветра.

Двигатель, который русский изобретатель строил для собственного воздушного корабля, определили в отдельную кирпичную мастерскую у края полигона. Рисковать и помещать его в главный ангар не стали, поскольку там хранились оболочки и работали с водородом; одного случайного огня хватило бы, чтобы испытание закончилось не докладом, а похоронами.

Внутри мотор установили на дубовой раме и болтами намертво стянули с фундаментом. За маховиком стоял тормоз Прони, позволявший нагрузить вал и измерить действительную силу. От водяного бака к медным рубашкам тянулись трубы, вдоль стены выстроились бачки с керосином, масло, инструменты и войлочные кошмы.

Жозеф Морель не отходил от машины четвёртый день. Сюртук он давно сменил на серую рабочую блузу, козлиная бородка растрепалась, под глазами залегли тени. Двое механиков с авеню д’Иври разбирали и собирали узлы по его указаниям, а писарь заносил в журнал каждое изменение подачи и каждый оборот маховика.

На малом ходу мотор работал, но под нагрузкой — нет.

Стоило затянуть тормоз, как обороты падали, выхлоп делался чёрным, а цилиндры начинали стрелять вразнобой. По расчётам, русская машина должна была показать силу, недоступную двум соединённым моторам Даймлера. На деле едва выдавала половину обещанного.

Люсьен стоял возле открытого окна, заложив руки за спину. На нём был светлый летний костюм, чересчур нарядный для пропахшей керосином мастерской. Он наблюдал, как Морель в третий раз проверяет тяги регулятора, и раздражение всё сильнее проступало на его красивом породистом лице.

— Вы говорили, что в Петербурге машина исправно работала? — не выдержал Вернье, опасно прищурившись.

— Она и здесь работает, пока от неё ничего не требуют, — глухо отозвался Морель и, насупившись, вытер пальцы ветошью. — Прибавляем подачу — смесь переобогащается. Убавляем — мотор глохнет. Русский не отдал регулировочных таблиц, а без них мы идём на ощупь.

— Для того я и привёз вас, месье Морель, — холодно заметил Люсьен, и его губы сжались в тонкую ниточку, — чтобы вы всё решили, а вы оказались бесполезны.

Инженер резко выпрямился. На худом лице вспыхнула обида, но он сдержался.

— Я всё проверил, когда осматривал машину в Петербурге, — проговорил он, упрямо вскинув подбородок. — Испаритель снаружи тот же. Вмятина, заклёпки, патрубки — всё сходится с моими записями. Зажигание исправно. Сжатие в цилиндрах есть. Остаётся найти правильную смесь.

— Значит, ищите и найдите, — распорядился Вернье, невесело улыбнувшись. — Для выставочного тарахтения мы могли купить шарманку. Мне же нужна мощь! Или я сделаю так, что вы больше нигде не найдёте работу.

Морель отвернулся, и по тому, как напряглась его спина, стало ясно: слова дипломата ему не понравились. Он велел ослабить тормоз, прогреть мотор и поднять обороты постепенно.