Книга Графиня Оболенская. Опережая время, страница 13 – Айлин Лин

— А для тягача в самый раз, — договорила я.

— В самый раз, — подтвердил он тихо.

За окном мело третьи сутки кряду, и Петербург всё плотнее укутывался белой пушистой шалью. Я сидела у окна в столовой, грела ладони о чашку и слушала, как оживает дом.

На кухне Прасковья гремела заслонкой и что-то беззлобно ворчала себе под нос. Дуняша уже упорхнула на курсы. Из детской в глубине дома доносился плач маленькой Тани. Девочка последние дни спала худо, маялась животом. Лукерья то и дело прикладывала тёплые пелёнки и даже спала с малышкой, уложив её к себе на грудь.

Мотя внесла поднос с кашей и куском пирога, поставила всё передо мной.

— Ешь, голубка. На тебе лица нет. Всё бумаги свои допоздна разбираешь, а поесть по-человечески забываешь.

— Спасибо, Мотя, я непременно всё съем, — улыбнулась я.

— И не ковыряйся, — она забрала пустую чашку и налила свежего чая. — Вон, до кости исхудала, стыдно людям показать. Скажут, у Оболенской в дому не кормят.

Спорить с Мотей было делом безнадёжным, и я послушно взяла ложку. Не успела я съесть и половины, как со стороны кухни донёсся грохот и почти сразу же встревоженное Мотино:

— Настасья! Да не голыми руками, обожжёшься ведь!

— Это не я, Матрёна Ильинична, — жалобно отозвался молодой голос. — Он сам по лавке покатился.

— Сам у неё покатился. Ухваты у нас теперь живые, с ножками.

Новая помощница Прасковьи, Настасья, была чересчур робка и неповоротлива, но кухарка жалела девушку и на многие огрехи закрывала глаза. Вторая новенькая, Варя, служанка по дому, была пошустрее и нравилась Моте куда больше Насти своей аккуратностью.

Закончив с завтраком, прошла к себе в кабинет и не успела устроиться за столом, как в дверь постучали.

— Сашенька, господа Громовы прибыли. Оба, — оповестила Мотя, заглянув в кабинет.

— Проси, — кивнула я. — И чай, пожалуйста, с ватрушками.

— Уже бегу, — улыбнулась няня и скрылась за дверью.

Илья Петрович вошёл в кабинет, тяжело опираясь на трость. Следом за ним шагнул Пётр Ильич, как всегда сосредоточенный, в идеально сидящем сюртуке.

— Сашенька, наконец-то мне позволили надолго покинуть дом, — проворчал Илья Петрович, и я, выйдя из-за стола, подала ему обе руки.

Старик выглядел хорошо. Было заметно, что Анна Васильевна следит за мужем весьма тщательно. Я иногда навещала его, и всякий раз рядом с ним была его хрупкая супруга, которая, в свою очередь, тоже будто воспряла духом в заботах о дорогом ей человеке; её собственная хворь отступила.

— Вот, сразу к тебе явился, глянуть, как ты тут обустроилась. Вижу, ремонт почти завершили, дом стал светлее, и даже дышится теперь как-то иначе. — Он хитро прищурился. — И подарок Петра, гляжу, пришёлся к месту?

Громов-младший едва заметно насупился, но промолчал.

— Рояль прекрасен, — ответила я, улыбаясь. — Не стойте, садитесь. Мне есть что вам рассказать, — добавила я, устраиваясь не за рабочим столом, а на софе.

Вскоре Мотя принесла угощение и плед для Ильи Петровича.

— Матрёна Ильинична, я не больной, — возмутился было старый адвокат, но няня, подбоченясь, решительно возразила:

— Пожалуюсь Анне Васильевне, и тогда она вас не скоро куда-либо отпустит.

— И с чего вы взяли, что я её боюсь? — проворчал Громов, впрочем, накрывая колени принесённым покрывалом.