Книга Графиня Оболенская. Опережая время, страница 59 – Айлин Лин

— Ступай, — он махнул рукой, но, когда я была уже у двери, окликнул: — Александра Николаевна, приходи ко мне поспорить. Ты меня не боишься, слов часами не подбираешь, как некоторые. От них лишь лебезение. Скука смертная. И помирать мне теперь нельзя, как минимум год, пока наши кубики отмокать будут, хе-хе…

Интерлюдия

В кабинете Кербедза сегодня было не так душно, как обычно. Старик вместо привычного домашнего халата облачился в тёмный сюртук с крахмальной сорочкой, только мягкие войлочные туфли выдавали, что хозяин никуда из дому не собирается. Он сидел за столом и в четвёртый раз перечитывал докладную записку, привезённую накануне. Восемь листов, исписанных без всяких завитков чётким почерком: составы растворов, таблица кубиков, сроки выдержки, порядок взвешивания и испытания прессом, смета. Ни одного лишнего слова. Он и сам не написал бы лучше.

— Ай да барышня… — пробормотал старик и поймал себя на том, что улыбается. Откашлялся, сурово свёл брови, но через секунду лицо снова разгладилось — давно, очень давно его настолько сильно не радовала чья-то работа.

Гости съехались к полудню. Первыми прибыли Ратманов со Звонарёвым, следом, шумно отряхивая снег с бобрового воротника, вошёл Белелюбский — плотный, порывистый в движениях, с бородой на две стороны и цепкими, слегка прищуренными серыми глазами.

— Станислав Валерианович, дорогой, здравствуйте! Заинтриговали вы меня сверх меры. «Приезжайте, дело на год вперёд» — и ни слова более. Что стряслось? — пробасил он с ходу.

— Стряслось, Николай Аполлонович, — Кербедз дождался, пока лакей разольёт чай по чашкам, и подвинул гостю записку. Титульный лист он перед тем неспешно снял и положил под пресс-папье. — Извольте прочесть. А вы, господа, помолчите пока, — прибавил он, строго глянув на Ратманова со Звонарёвым поверх очков.

Те многозначительно переглянулись и просто кивнули.

Белелюбский взял бумагу и принялся читать, сперва быстро, по диагонали, потом споткнулся на какой-то фразе, насупился и вернулся в начало. В этот раз он не спешил, глаза двигались по строчкам помедленнее. На третьем листе он достал карандаш и принялся делать пометки на манжете.

— Так… — бормотал он. — Портландский чистый, портландский с трассом, с цемянкой крупного и мелкого помола… известково-пуццолановый для сравнения… разумно. Кубики тройками, чтобы случайность отсечь… выдержка в море и в пресной воде, для поверки. А это что? Взвешивать каждые три месяца, не вынимая из клетей… остроумно, господа, весьма остроумно. И смета — триста сорок рублей⁈ Да тут иной подрядчик на одни разъезды больше испросит!

Он отложил листы и хлопнул ладонью по столу.

— Ну-с, сдаюсь. Кто автор? Рука опытная, школа отменная, экономия во всём — я бы сказал, кто-то из военных инженеров, из кронштадтских. Или немец? Признавайтесь, Станислав Валерианович, откуда выписали такого работника? Я его к себе в лабораторию возьму, не торгуясь.

— Возьмёте? — переспросил Кербедз с подозрительной кротостью. — Слово?

— Слово! У меня для дельных людей завсегда место найдётся.

Звонарёв издал странный звук — не то кашель, не то сдавленный смешок, — и уткнулся в чашку. Белелюбский недоумённо оглянулся на него, потом на ухмыляющегося в бороду Ратманова.

— Да что с вами, господа? — удивлённо покачал он головой.