Книга Графиня Оболенская. Опережая время, страница 57 – Айлин Лин

— Условие задачи… Эк вы красиво завернули, — повторил Кербедз, пошамкав губами. Снял верхние очки и посмотрел на меня уже куда благосклоннее. — И последнее по железу. Каков правильный запас прочности? Двойной? Тройной?

Поразмыслив с полминуты, ответила:

— Мне думается, запас прочности — это мера нашего незнания. Там, где нагрузки точно известны, материал испытан, а работа проверенная, довольно и малого запаса. А где начинаются потёмки — усталость железа, раковины в отливке, чужая небрежность или непроверенный грунт, — там запас кладут щедрее. Но и брать его с избытком не годится: лишнее железо стоит лишних денег, а тяжёлый мост сам для себя первая нагрузка. Потому единого правильного числа нет и быть не может. Запас каждый раз свой, по мерке нашего незнания.

В этот раз Кербедз молчал ещё дольше, и я уже начала гадать, не сказала ли чего лишнего.

— Сорок лет, — устало вздохнул он наконец, — я говорю это молодым инженерам. Они почтительно кивают и всё равно делят всё на три, — старый инженер откинулся на спинку кресла и продолжил: — Ну-с, с железом разобрались, оставим его. Ответьте мне на другое, Александра Николаевна: зачем вам диплом? Заказчики к вам и без того в очередь стоят, деньги вы зарабатываете. Экзамен по особому порядку — это комиссия, а в ней найдутся господа, которые станут топить вас с превеликим удовольствием. Зачем вам это? Пощекотать нервы?

— Затем, что подпись на чертеже — это ответственность перед законом, — ответила я, не отводя глаз. — Сейчас за меня подписывает Борис Елизарович, человек честный и мне бесконечно дорогой, но строю-то я, и отвечать за построенное хочу сама, нести всю ответственность, не перекладывая на чужие плечи. Что же до господ из комиссии… пусть топят, вот увидите, я выплыву.

— А если вопросы зададут не по науке?

— Тогда рядом будете вы, Станислав Валерианович, полагаю, вы им не позволите.

И тут он громко от души рассмеялся, закашлялся, махнул рукой на моё движение помочь и, отдышавшись, позвонил в колокольчик. Через минуту лакей внёс чай.

— Дерзкая, — сообщил мне Кербедз с удовольствием, затем сделал глоток. — Отец ваш таким же был, царствие ему небесное. Толковый путеец, спорил со мной однажды до хрипоты о продольном профиле… Ладно. Экзамен мой вы, положим, выдержали. — Он взял со стола немецкий журнал и повернул ко мне. — Вот, посмотрите на эту задачку, я над ней давно сижу. Хочу, чтобы вы на примере увидели, каково инженеру жить с вопросом, на который нет ответа.

Я вся обратилась в слух.

— Бетон в морской воде, — Кербедз постучал пальцем по странице. — В Кронштадте иная кладка на добром портландском цементе за двадцать лет обращается в труху, море выедает её, как червь яблоко. А римские молы в Путеолах две тысячи лет стоят в такой же морской воде — и хоть бы что им. Я грешил на мороз, но в Италии его нет. Списывал на подрядчиков, но римляне воровали никак не меньше наших. Немцы вон пишут о «цементной бацилле», — короткий смешок, — будто бетон хворает холерой. Много лет спрашиваю умных людей. Одни говорят — климат, другие — воровство, третьи — дурной цемент, четвёртые разводят руками. А что скажете вы?

Вот это подарок! Я едва не подскочила, но вовремя себя удержала, ведь ответ я знала, когда-то наткнулась на научную статью об этом.