Книга Графиня Оболенская. Опережая время, страница 79 – Айлин Лин

— Батюшки-светы! — ахнуло с крыльца. Мотя, выбежавшая на мороз в одном платье, с шалью на плечах, всплеснула руками. — Это что же за зверь такой? Это ж медведь! Сашенька, он же, как вырастет, тебя съест и не подавится!

— Не съест, — заверил дядя, коротко хохотнув. — Шаньгинской школы собака. Умнее иного человека.

Щенок, будто в подтверждение, лизнул меня в подбородок шершавым языком и завозился, устраиваясь у меня на руках основательно, по-хозяйски.

— Жучкой назови, — предложила Мотя, опасливо косясь на «медведя».

— Жучкой? — скептически вскинула брови я. — Нет, это имя нам точно не подходит, — я прижалась щекой к тёплому лбу. — Имя надо по характеру давать, потому спешить не буду, присмотрюсь.

Спохватившись, я обернулась к дому:

— Варя! Беги к Прасковье: людей с дороги кормить, всех, и чтоб горячего! Настя, самовар! Дядя, а куда же мы такую ораву… — растерянно поглядела в довольное лицо Михаила.

— Не волнуйся, — ответил он, глаза его смеялись. — Людьми я сам займусь. Обузой тебе никто не будет, Сашенька, слово даю. А вот накормить с дороги — это ты верно.

Народ потянулся в людскую, собак Савватеев разводил по двору, а мы с дядей поднялись в дом. Уже в передней, когда Настя принимала доху, я спохватилась:

— А Прокофий Игнатьевич где же? Я думала, он с тобой вернётся.

— Остался, — дядя развёл руками. — Родители у него в Иркутске, старики совсем, отец почти не встаёт. Он при них будет. Просил тебе кланяться и передать, что за тебя молится. Ты у него, Сашенька, в большом почёте.

Щенок у меня на руках зевнул во всю розовую пасть и прикрыл красивые глазёнки, собираясь вздремнуть.

* * *

Дорогие друзья! А хотите четвёртый том о жизни Сашеньки? ;)

Ших-ших-ших.

Ших-ших.

И ещё раз.

Я лениво открыла глаза и нашла источник шума. По полу спальни, наискось перечёркнутому жёлтой полосой солнечного света, который пробился в приоткрытую штору, катался мой тёмно-бурый плюшевый подарок в обнимку с маленькой подушкой, стащенной с кресла. Щенок валил добычу на «лопатки», трепал за угол, отскакивал, припадал на передние лапы — и всё это без единого рыка, только плотная ткань елозила по деревянному полу.

Тут щеночек замер, мотнул лобастой головой и вдруг звонко чихнул, вышло коротко и смешно, а после снова кинулся на бедную, уже местами порванную подушку.

Я лежала и смотрела, боясь шевельнуться и спугнуть это представление. Пылинки плясали в солнечном столбе, создавая волшебное мерцание. Я сместилась влево, и кровать едва слышно скрипнула, щенок тут же замер с подушкой в зубах и поглядел на меня поверх своей жертвы. Хвост неуверенно застучал по полу: а вдруг хозяйка тоже захочет поиграть?

— Доброе утро, разбойница, — я, с трудом сдерживая улыбку, села в постели. — А теперь послушай меня внимательно, — чуть-чуть строгости в голос, — вещи в этом доме портить нельзя, посему, пожалуйста, положи подушку на место.

Щенок склонил голову набок, потом на другой. В янтарных глазах шла напряжённая работа мысли. Секунду мы смотрели друг на друга, затем эта замечательная кроха вздохнула, вот ей-богу! совершенно по-человечески, и, взяв зубами подушку поудобнее, потащила через всю комнату к креслу. Доволокла, положила у ножки, села рядом и посмотрела на меня: так?

— Почти, — я не выдержала и рассмеялась. — Будем считать, зачёт.