Книга Графиня Оболенская. Опережая время, страница 76 – Айлин Лин

Перед обедом вышло небольшое представление: Маша потащила отца смотреть дом. Князь обошёл ванную комнату, попросил открыть кран, сунул под горячую струю палец, одобрительно крякнул. Заглянул в ватерклозет. Потребовал объяснить устройство водогрейной колонки. Слушал, заложив руки за спину, и брови его поднимались всё выше.

За стол он садился уже с видом человека, принявшего решение.

— Александра Николаевна, — начал князь, едва разложили салфетки, — буду прям, как старый солдат. Шкаф ваш заказала Софья Александровна, — и ласково посмотрел на жену, — всей семьёй теперь ждём, когда сделаете. Но вот про ванную…Марья твердила мне про чудеса, я, грешен, посмеивался — девичьи восторги. А теперь хочу такое же. В городском доме и в загородном. Горячую воду, ватерклозеты, всё устройство. Полвека живу, а мыться, оказывается, можно и по-другому. Возьмётесь?

— Отчего же не взяться, Роман Алексеевич, — я едва удержала довольную улыбку. — На той неделе пришлю инженера, он всё обмерит и составит смету.

— И мне, — немедленно вставила Лизина маменька, Наталья Кирилловна, ревниво покосившись на князя. — Маленькую. Хоть одну ванную, но чтобы из крана.

— Оба договора составлю с особенным удовольствием, — подал голос Пётр.

— Каков! — восхитился князь. — Я сметы ещё в глаза не видал, а поверенный уже тут как тут. Учитесь, сударыни, как дела делаются!

Застолье покатилось своим ходом. Прасковья превзошла себя: заливное из судака блистало, как невское стекло, кулебяка о четырёх углах вызвала спор, с какого угла начинать, перепёлки в сметане таяли, спаржа под голландским соусом заставила княгиню потребовать кухарку «на пару слов». Прасковья вышла, выслушала похвалу и, польщённо улыбаясь, вернулась на кухню походкой императрицы.

Говорили, разумеется, о выставке.

— А ведь Александра Николаевна там встретила презанятного француза, — прощебетала Лиза, которой Маша уже всё пересказала. — Дипломата. Говорят, красавец!

Пётр, до того мирно толковавший с Ильёй Петровичем, поднял голову и нахмурился.

— Господин из посольства, — отозвалась я, накладывая себе спаржи. — Рассуждал о живописи.

— Все нынче рассуждают о живописи, — подхватил князь, и, промокнув усы салфеткой, понизил голос. — Особенно о последней работе Николая Николаевича Ге. Я ведь то полотно видел, господа. «Распятие» — это самое.

За столом стихло.

— И что же? — не выдержала Лиза. — Правда… страшное?

Роман Алексеевич помолчал, задумчиво посмотрел перед собой.

— Страшное, — проговорил он наконец. — Я две войны прошёл и всякое видал. В гостиной такому не место, тут спорить не о чем: за обедом на этакое смотреть нельзя. Но вот какая штука… Три дня прошло, а оно у меня перед глазами стоит. Другие картины я назавтра забываю, хоть трижды они прекрасны. А эту забыть всё никак не могу. Что это значит, не ведаю. Может, то и значит, что она пронизана настоящей, ничем не прикрытой болью…

— Папенька у нас тайный вольнодумец, — нежно поддела Маша.

— Я старик, которому многое теперь видится иначе, — вздохнул князь и потянулся за перепёлкой.

— Настоящая боль, как точно вы сказали, — негромко согласился Илья Петрович. — Я тоже эту картину посмотрел…

Я молчала и думала о том, где окажется этот холст совсем скоро…

Разговор, послушный неписаным законам застолья, свернул с опасной темы на Пасху: кто где говеет, у кого куличи лучше — у Филиппова или у своего повара, и скоро ли вскроется Нева. От Пасхи рукой подать было до Красной горки, и Маша, разрумянившись, принялась делиться свадебными хлопотами: Василий торопит, Зина, слава богу, поправляется, а всё благодаря доктору Верещагину, который творит чудеса.