Книга Графиня Оболенская. Опережая время, страница 74 – Айлин Лин

Я молчала, ожидая продолжения.

— И видимся совсем редко, — прорвало её. — Он же нечасто сюда приезжает. На прошлой неделе, когда Степанида Кузьминична была здесь с докладом, мы с ним столкнулись в передней, он мне: «Здравствуйте, Евдокия Захаровна». По отчеству! Будто я ему чужая… незнакомка какая… — её голос дрогнул. — Я потом полночи проревела, вот дура-то!

— Никакая ты не дура, — я обняла её за худенькие плечи. — Знаешь, что я тебе скажу? Нравишься ты ему, я заметила, как он мечтательно провожает тебя глазами.

— Думаете?.. — Дуняша повернула ко мне заплаканное лицо, в тёмно-карих глазах затеплилась осторожная надежда.

— Думаю, что Антон робеет похлеще твоего. Это ведь только с виду он несокрушимый, как скала… — я мягко пригладила выбившуюся из её косы прядку. — И ещё думаю, что торопиться тут некуда. Ты учишься, он работает, оба при деле. А случай свидеться… Случай — штука устраиваемая.

— Александра Николаевна, у вас и без меня забот вон сколько! — девушка смущённо прижала ладони к горящим щекам.

— Выдохни и успокойся, — рассмеялась я. — Ничего нарочного подстраивать я не буду. Но вам и правда надо бы почаще видеться… Ладно, иди спать, завтра суматошный день, тебе надобно отдохнуть.

Она порывисто обняла меня, ткнувшись носом в плечо, и убежала. Я осталась сидеть, задумчиво глядя на догорающую свечу.

Может, назначить Дуняше на пару недель дополнительную охрану в лице Антона? Почему бы и да?

* * *

Сегодня моё утро началось затемно и с кухни. Впрочем, не у меня одной — Прасковья уже царила у плиты во всём своём грозном великолепии: перепёлки, ощипанные с вечера, рядком лежали на столе, тесто для кулебяки подходило в кадке, укутанное полотенцем, а на дальней конфорке в широком тазу томилось молоко с сахаром, кухарка по моему приказу поставила его туда три часа назад. Дуняша всё это время его помешивала, не давая пригореть.

— Пришли-таки, Александра Николаевна? — Прасковья покосилась на меня с плохо скрытым неодобрением. — Барышне у плиты не место, сто раз вам ведь говорено.

— А ты не выдавай меня гостям, — подмигнула я, повязывая фартук. — Скажем, кондитера выписали из самой Вены.

— Из Вены? Скажете тоже, — беззлобно фыркнула кухарка, но подвинулась, освобождая мне край стола.

Молоко в тазу за столько часов загустело и потемнело до цвета топлёных сливок. Дуняша уступила мне место и я сама помешала сгущёнку деревянной лопаткой. Когда капля на блюдце перестала растекаться, сняла таз с огня.

Торт, который я задумала, назывался в той, такой теперь далёкой жизни, — «Молочная девочка». Здесь он будет моим именинным.

Дальше пошло тесто: в остывшую сгущёнку разбила яйца, просеяла муку, добавила соду, гашенную лимонным соком.

Тесто получилось нужной консистенции, жидким, льющимся. Прасковья, надзиравшая одним глазом, не выдержала:

— Блины, что ли?

— Близко, — улыбнулась я. — Коржи, они потолще блинов.

Тонко разлила тесто на противень, во весь лист, и сунула в печь, на добром жару, минуты на три-четыре, пока края не зазолотились. Каждый испечённый лист разрезала по линейке надвое, ровняя края; стопка прямоугольных коржей росла на решётке, а срезанные кромки отправлялись сушиться, их я планировала раскрошить для обсыпки.

Крем взбивали на льду, взятом из ледника: густые сливки с сахарной пудрой и ложкой ванильного сахара. Настя крутила венчик, сменяя уставшую Варю, и обе с наслаждением на лицах облизывали брызги с запястий, думая, что я не вижу.