Книга Графиня Оболенская. Опережая время, страница 75 – Айлин Лин

Тем временем во дворе Артём с сыном дворника налаживали мороженицу: дубовую кадку набили колотым льдом пополам с крупной солью, в лёд утопили жестяной цилиндр с заварной сливочной основой — её я сготовила ещё с вечера, на желтках, с ванилью. Теперь оставалось часа полтора крутить ручку, и мальчишки уже тянули жребий, кому первому.

— В пост-то, — вздохнула Мотя, заглянувшая на кухню и окинувшая взглядом перепёлок, сливки и всё наше скоромное безобразие. Вздохнула, впрочем, больше для порядка.

Я мягко улыбнулась и никак не прокомментировала. Жёсткие требования по посту ограничивались первой неделей, серединой и Страстной, остальное — на усмотрение семьи. Публичная сторона регулировалась строго: никаких балов и театров — всё это репутационные риски. А домашняя кухня всегда была частной территорией: именины раз в году, и гости не аудиторы. Мою совесть из двадцать первого века перепёлки не беспокоили в принципе. К тому же Прасковья готовила блюда и для говеющих: расстегаи с вязигой на постном тесте, грибы в горшочках, к судаку и икре и вовсе никаких вопросов.

Размышляя обо всём этом, взялась за коржи. Сложила один за другим, каждый щедро промазав кремом. К обеду они пропитаются, станут нежными и будут буквально таять во рту. Я заранее предвкушала лица гостей — такого десерта здесь ещё не знали. Выровняла бока и обсыпала их золотистой крошкой, а сверху из цукатов выложила цветную мозаику.

После завтрака от Громовых доставили большую корзину белой оранжерейной сирени и записку в две строки: «С днём рождения, Александра Николаевна! До встречи. П. Г.» Я вдохнула тонкий, чарующий аромат сирени и улыбнулась. Мотя водрузила букет в большой гостиной на самое видное место.

Прасковья меж тем разворачивала своё наступление по всему фронту: перепёлок нашпиговала и уложила в латку со сметаной и можжевеловой ягодой; кулебяку слепила на четыре угла, с четырьмя начинками врозь; из ледника явились на свет судак для заливного, зернистая икра в фаянсовой банке и пучки тепличной спаржи, за которой Варя ещё вчера бегала в зеленную лавку на Литейном.

— У покойного барона, царствие ему небесное, я и не такое подавала, — обронила кухарка, колдуя над латкой. — Спаржу под голландским соусом извольте, перепёлку со сметанкой. Забыла уже, когда стряпала по-настоящему, всё щи да каша…

— Сегодня отведи душу, — подмигнула я ей.

— И отведу-с, Александра Николаевна, — улыбнулась Прасковья, не отрываясь от готовки.

Коржи были промазаны, и торт отправился в холодную кладовую пропитываться.

* * *

Гости съехались к двум. Долгоруковы прибыли всем домом: князь, княгиня и Маша с нотной папкой под мышкой; следом прибыли Лиза Несвицкая с маменькой, шумные, надушенные, с ворохом свёртков. Громовы подъехали последними: Илья Петрович, парадный и торжественный, тяжело опирался на трость, но от сыновней руки отмахивался; Анна Васильевна, хрупкая в серебристо-сером нарядном платье, держала мужа под локоть с бдительностью конвойного, которому велено доставить подопечного в целости. Пётр шёл за родителями, и поверх всей суеты в передней я поймала его взгляд, полный непередаваемой и нескрываемой теплоты. От этого взгляда у меня внутри всё сладко замерло, а глупое сердечко забилось чаще.

Начались объятия, поздравления, подарки: от Маши — ноты и альбом, от Лизы — умопомрачительные парижские перчатки, от старших Долгоруковых — шикарная серебряная ваза. Громовы поднесли Пушкина, полное собрание в сафьяновых переплётах.