Книга Книга с пустыми страницами, страница 79 – Ольга Ларская

Всё это — на его рёбрах. Под кожей. В кости. С рождения.

С рождения он носил меня — на рёбрах. Не имя (имён ещё не было — я ещё не родилась). Ощущение. Предчувствие. Обещание.

Я плакала. Он — тоже. Золотые слёзы на его щеках и обычные, солёные, человеческие — на моих. Кристалл мерцал между нами, и узор горел на его рёбрах, и метка горела на моём запястье, и мир — целый мир — сжался до размера этой комнаты, этого мгновения, этого прикосновения.

— Вот так выглядит любовь, — прошептала я. — На физическом уровне. На клеточном. На том, который глубже слов.

Он прижал мою руку к своим рёбрам. Поверх узора. Мои пальцы легли точно — как ключ в замок. Как берег реки. Как ответ на вопрос, заданный тысячу шестьсот лет назад.

И узор — вспыхнул ярче. Потому что ключ нашёл замок. Потому что берега сомкнулись. Потому что вопрос получил ответ.

Наконец.

Тармен привозил почту раз в две недели. Привозил в мешке, перекинутом через шею (в драконьей форме), и вываливал на крыльцо, как Дед Мороз вываливает подарки. Писем было — много. Всегда. Потому что мир помнил о нас, даже если мы иногда забывали о мире.

Мастер Рувен писал регулярно — раз в неделю, аккуратным, мелким почерком на бежевой бумаге с водяными знаками академической библиотеки. Его письма были — деловыми, сухими, информативными. Новые поступления. Кадровые изменения. Результаты реставрации. Но в конце каждого — приписка. Короткая. Личная.

«Надеюсь, ты не забываешь проветривать пергаменты. Влажность в подземных залах — враг номер один. Помни: сухой воздух — живой пергамент.»

Или: «Новая студентка пришла в архивное крыло. Напоминает тебя. Такие же кривые каталожные карточки. Только глаза — зелёные.»

Или — однажды, без контекста, без объяснений: «Я горжусь тобой.»

Я плакала над этим письмом. Тихо. В подушку. Вейрен проснулся (конечно, проснулся; связь аэль не знала тишины), обнял, не спрашивая. Знал. Чувствовал.

Оэна писала — хаотично, бессистемно, как жила. Её письма были — большими, на нескольких листах, исписанных вдоль и поперёк, с рисунками на полях (карты, конечно; Оэна рисовала карты на всём, включая салфетки и рецепты мамы). Она рассказывала — о новых экспедициях, о новых открытиях, о новом парне (каждый месяц — новый; Оэна влюблялась так же хаотично, как писала).

«...и представляешь, он оказался полудраконом из клана Огненных, и когда он злится, его уши краснеют, БУКВАЛЬНО КРАСНЕЮТ, как угли, и я подумала — это же как у Вейрена, только наоборот, у Вейрена розовеют, а у этого — краснеют, и я решила — это знак, и мы поцеловались, и у него изо рта пошёл дым, и я сожгла ресницы, и больше мы не виделись...»

Оэна. Неизменная. Прекрасная. Абсолютно сумасшедшая Оэна.

Магистр Элвин писала — раз в месяц. Коротко. По делу. Результаты исследований. Вопросы. Просьбы (измерить магический фон Вейрена в определённых условиях, собрать образцы кристаллов, зафиксировать изменения в защитном поле острова).

И — мама. Мама писала каждый день. Каждый. Без исключений. Короткие, тёплые, пахнущие хлебом (она прятала в конверт веточку розмарина — «от простуды»).

«Лиара. Вчера соседка Марта спросила, как ты. Я сказала — хорошо. Она спросила — где. Я сказала — далеко. Она спросила — с кем. Я сказала — с кем надо. Она обиделась. Я не обиделась. Мама.»