Книга Смерть как искусство. Том 2. Правосудие, страница 43 – Александра Маринина

— Вы меня простите, деточка, – чуть суховато произнесла Евгения Федоровна, – мне нужно переодеться и отдохнуть, в моем возрасте даже половина репетиции, как сегодня, требует больших усилий.

— Конечно, конечно, – пробормотала Настя и вышла.

Вот и о возрасте Арбенина вспомнила очень кстати. Да ни одна актриса, будь ей хоть девяносто лет, не признается, что устает и ей трудно. Просто она хотела прервать разговор, вот и все.

Между полуднем и часом дня артистический буфет обычно пустовал, технические службы начинали обедать с часу, и Михаил Львович Арцеулов пил чай в полном одиночестве, когда к нему подскочил Александр Олегович Федотов.

— Ну, что? – спросил он с горящими глазами.

Арцеулов поставил чашку на стол и удивленно посмотрел на помрежа.

— Что?

— Ну, что она сказала? Зачем она вас просила остаться? Они нашли убийцу, да?

— А, ты об этом! – Арцеулов откусил большой кусок кекса с изюмом и принялся с удовольствием жевать. – Нет, никого они не нашли. Они, по-моему, вообще искать не умеют, ходят, смотрят, разговаривают, а где дело? Где результат? Еще один труп – вот и весь итог их бурной деятельности. Кругом одни дилетанты! Ну что они могут? Баба и пацан, просто смешно.

— Так что она сказала-то? – настойчиво повторил Федотов.

— Сказала, что кто-то хочет сорвать постановку «Правосудия», и я – следующая жертва.

Помреж вытаращил глаза, у него даже дух перехватило.

— Иди ты! Прямо так и сказала?

— Так и сказала, – совершенно серьезно подтвердил Михаил Львович. – Просила, чтобы я был осторожнее и внимательнее.

— А ты?

— А что я-то? Мне-то чего бояться? Да пусть ко мне только кто-нибудь приблизится, я его одной левой сделаю. Ты меня знаешь, я не шучу.

— Это точно, я тебя знаю. – Глаза помрежа внезапно сузились, и он пристально посмотрел на артиста. – А признайся, Миш, ну как на духу признайся: это ведь ты Богомолова… того?.. Не простил ему Прекрасную Елену?

Лицо Арцеулова мгновенно побагровело и стало тяжелым и страшным.

— Прекрати молоть чушь! – зашипел он, оглядываясь на девушку за буфетной стойкой. – По-твоему, я и Лесогорова грохнул? Зачем? Тоже из-за Ленки? Дурак ты, Саша, и не лечишься. Тебя послушать, так люди из-за любви черт знает на что способны.

— А разве нет? – невинно осведомился помреж.

— Не знаю. Лично я – нет. – Арцеулов, казалось, немного успокоился. – Я Лену давно простил. И вообще, у меня с личной жизнью все в порядке, и ты это прекрасно знаешь. Я к Льву Алексеевичу претензий не имею.

— Это ты кому-нибудь другому расскажи!

— Да тише ты! Чего орешь? – Арцеулов снова тревожно оглянулся на буфетчицу, которая мирно резала колбасу и красную рыбу и делала бутерброды.

— Что я, не вижу, как ты его ненавидишь? – продолжал Федотов, понизив голос. – Да тебя всего трясет, когда он в одно с тобой помещение входит. И не я один, вся труппа в курсе твоей пламенной любви к Богомолову. А мальчишку ты убил, чтобы подозрение от себя отвести. Ловко придумано, только старо, как мир. Думаешь, сыщики поведутся на твою хитрость? Уж если я догадался, они тем более допетрят.

Арцеулов медленно отодвинул чашку на середину стола, прикрыл на мгновение глаза, а когда открыл их, на лице его сияла добрая и слегка недоуменная улыбка.

— Да что ты, в самом деле, Саша! – проговорил он вполне мирно. – Ты не болен, случаем? Ты вообще себя слышишь? Что ты несешь? Ты что, всерьез думаешь, что это я сделал?