Книга Люди за спиной. Том 1, страница 33 – Александра Маринина

Барби поморщилась.

— Перестань, пожалуйста. Никакого секса не было. Мы просто дружили.

— Ага, рассказывай. Только не мне. Какая может быть дружба между пятнадцатилетней соплячкой и бандитом двадцати… Сколько ему было-то? Двадцать два, что ли?

— Двадцать три, – процедила Барби сквозь зубы.

— Тем более, – утвердительно кивнула Ульяна, словно разница в один год имела существенное значение. – Ладно, не будем прошлое ворошить. А знаешь, сестренка, я тебе одну вещь скажу, чтобы ты мне не завидовала. Вот тебе твоя работа нравится?

— Очень.

— А мне моя – нет. Она приносит шикарные деньги, но удовольствия – ноль. Прикинь, как природа распорядилась: дала мне мозги, заточенные под деятельность, к которой душа не лежит.

— А поменять?

— В том и засада, что к чему душа лежит – к тому данных нет. Способностей не хватает. Я же мечтала в розыске работать, убийства раскрывать, маньяков всяких ловить, насильников. Ну такое… А где оказалась? На следствии. На экономических преступлениях. У меня, понимаешь ли, лучше всех получается анализировать финансовые документы. Я, блин горелый, с цифрами умею обращаться круче любого бухгалтера! Майор Яскевич, будь она неладна, единственная в области, кто безошибочно проводит разграничения при квалификации мошенничества, самоуправства и хищения! Майор Яскевич такой отказной материал напишет, что ни один прокурор и ни один судья ни к единому слову не придерется. А если надо, та же майор Яскевич такое уголовное дело запакует, что сядут все, кому положено. И кому не положено, тоже сядут. Вот на кой хрен природа дала мне такие мозги? Да, они позволяют много зарабатывать, пусть и таким способом, который тебе, сестренка, не по вкусу, но удовольствие-то должно же быть от работы хоть какое-то? А его нет. Удовлетворения нет. Ничего нет. Кроме денег.

Барби не ожидала от сестры такой циничной откровенности. То есть насчет цинизма – ничего удивительного, конечно, а вот насчет откровенности…

— Ты всем подряд рассказываешь, что продаешься за деньги? – спросила она. – Не боишься?

— Тоже мне секрет Полишинеля! А кто не продается-то? Не знаю, как там у вас в столице, а в нашей с тобой родной области продаются все. Так жизнь устроена. Ну и потом, ты же моя родная сестра все-таки, хоть и не любишь меня. Не любишь, но и не сдашь. Ведь не сдашь?

— А кому сдавать, если все и так все знают? – возразила Барби.

— И то верно, – вздохнула Ульяна. – К городу подъезжаем, давай решай, куда тебя везти: к папе на квартиру поедешь или ко мне? У папы Жанна, тебе придется с ней как-то общаться. У меня никого, кроме меня, но и со мной общаться придется. Ни то ни другое тебя не вдохновляет, это понятно. Так что выбирай.

На квартиру поехать хотелось. Отец купил ее, когда Барби поступила на филфак университета, и в ней были прожиты все пять студенческих лет. Сначала они жили вдвоем, отцу приходилось каждый день проделывать путь из Крюковска до Озерова и назад, но он не жаловался; Варя, по его мнению, была слишком юна и ненадежна, ее нельзя оставлять жить одну в крупном городе, наполненном соблазнами. На выходные уезжали в загородный дом, который отец построил в Озерове. А Барби вовсе не рвалась к бесконтрольной жизни, она надеялась, что сейчас, когда рядом нет Ульяны, ей удастся наконец доказать отцу, что она тоже чего-то стоит. Потом Ульяна вернулась, окончив свой Институт МВД и получив лейтенантские погоны, но почти сразу же съехала в съемное жилье: за четыре года учебы она привыкла существовать без родительского надзора, и теперь ей было некомфортно под одной крышей с отцом, ибо личная жизнь у лейтенанта Яскевич бурлила так, что брызги летели во все стороны. А отец их был типичным представителем той когорты мужчин, которые искренне считали, что правила для всех разные. Мужчина имеет право на все и всегда. Женщина имеет право кое на что и только после развода или вдовства или же при твердой уверенности в скором бракосочетании. В применении к собственным дочерям эти правила сводились к краткому «только с женихом». Никаких «влюбилась» и тем более «мы просто встречаемся» Яскевич не принимал. С отцом невозможно было вести разговоры о том, что у него в голове какие-то дикие патриархальные понятия или что он опирается на двойную мораль. С кавалерами дочерей он вел себя недопустимо, бывал груб и позволял себе в буквальном смысле то, что называется «спустить с лестницы». Привыкшую за четыре года к полной свободе Ульяну такая картина устроить не могла.