Книга Дочки-матери, страница 74 – Алина Дягилева

Баба Лара снова махнула на него рукой.

— После того как мальчишка тот, не помню уже, как звали, утонул, стало всякое страшное твориться с детьми. Стали по ночам к ним родители приходить их. Только какие-то дурные они были.

Алекс поежился. Оглядел тайком друзей. Все сидели напряженные и молча слушали деда, не сводя с него глаз.

— И моя мамка тоже стала по ночам к нам с братом ходить. Один раз душила его, другой раз меня. А по утрам и не помнила ничего, будто и не было такого. Только мы-то с братом помнили. А папаша нам не верил, конечно. Вот оно как было. – Дед погладил усы и замолчал.

Ребята молчали некоторое время, не сводя испуганных глаз с рассказчика, потом Марго осторожно спросила:

— А… почему же оно так было? Что с вашей мамой такое случалось по ночам?

Дед посмотрел в окно и надолго замолчал. То ли задумался, то ли вспоминал, то ли просто провалился в воспоминания. Это продолжалось минуту или две, все это время дети молчали, не сводя с него глаз, а баба Лара, сокрушенно вздыхая, протирала стол тряпкой. Потом дед Леша снова заговорил:

— Что было с матушкой моей, не знаю. Знаю только, что это со многими детьми в деревне стало случаться. Друг мой лучший Сережка рассказывал, что папаня его с топором за ним гонялся по дому, один раз даже зашвырнул в него топор этот, да промахнулся и попал в стену. Там этот топор до утра и остался, а с утра и не помнил ничего. И у всех так – ночью черт знает что творится, а с утра – будто бы и не было ничего. Страшно нам, детям, уже было спать ложиться. Так вот друг-то мой Сережка в один раз, когда папка опять в комнату ночью зашел, и кричит ему: «Папка, ну ты чего, папка, перестань!» А он ему, значит, отвечает: «Сынок, я же люблю тебя, ты же кровинушка моя родная, хочешь посмотреть на кровинушку свою, иди-ка сюда, пущу кровинушку твою» – и идет к нему так медленно, так страшно, а сам улыбается, широко так и жутко совсем. И тут Сережка завопил что было мочи – одно дело, когда батька злой как черт с топором бегает, а другое дело – когда так ласково улыбается и зарезать грозит. В общем, закричал он, и тут из другой комнаты мать прибежала. Смотрит Сережка, а отца-то и нет. А через секунду глядь – и отец бежит из родительской комнаты, сонный весь, в портках одних, глаза протирает и не улыбается вовсе. «Чего орешь?» – спрашивает испуганно так.

И тут Сережка вдруг подумал, что, может, и не отец это вовсе к нему являлся, а дух злой отцом притворялся. Потому что родной отец его вот он – заспанный прибежал, а того и след простыл. Сережка, конечно, сказал им тогда, что сон страшный приснился. Ну, отец настоящий ему, значит, затрещину любя выписал за то, что весь дом перебудил, и спать пошел. А Сережка утром мне и рассказал. И стали мы с ним думать, что, может, это у всех ребят не родители с ума по ночам сходят, а духи злые являются. Я ведь тоже видал, как мамка моя в сени уходила в мороз, а потом как ни в чем не бывало из постели ко мне вставала… Стали мы с ним подробно других детей расспрашивать, как у них бывало, и все говорили, что родители, попугав их, всегда уходили куда-то, а куда, они и не видели никогда. А к некоторым вообще вот не приходили никогда, как к Ларе моей. И еще одной девчонке, не помню, как звали, но у нее тоже никогда таких ночных приключений не бывало. Правда, папка ее мамку прибил молотком, а потом сестру младшую, а над ней и братом измывался и средь бела дня, не стесняясь соседей… Но по ночам не ходил, значит. И еще были ребята, кого бог миловал от таких гостей. Правда, все они и без того несчастные были. Кто сирота при живых родителях, в том смысле, что пили родители беспробудно и могли и покормить-то забыть, или били их нещадно. Но к большинству детей все же ходили, да.