Книга Дочки-матери, страница 76 – Алина Дягилева

Дед Леша смотрел затуманенным взглядом в окно, баба Лара, уже не скрывая, вытирала слезы краем фартука. Дети не могли пошевелиться, одни буравили взглядом деда, другие прятали глаза в беспокойных пальцах, теребивших стаканы с остатками лимонада и скатерть.

— Мне… нам… так жаль, – только и смогла выдавить из себя Марго. Остальные не смогли сказать ничего.

Тут дед встрепенулся, повернулся к ребятам, глаза его снова стали яркими и прозрачными.

— Да ну что я тут совсем тоски навел, ребятки. Это ж так давно было, я мальчишка еще совсем был. Сколько воды с тех пор утекло! Это тогда страсть как горько было, а теперь уже что – самому помирать скоро.

Баба Лара встала и засуетилась по кухне.

— Ты бы, дед, лучше чего полезного рассказал ребятам! Какой колхоз тут был, как люди работали, где школа была, как туда возили ребят на телеге сначала, потом на автобусе!

— Да-да, точно, правильно говоришь. Слушайте, ребятишки, про школу сейчас расскажу вам, – начал дед Леша.

— Нет! Подождите.

Все обернулись и посмотрели на Алекса. В эту же секунду он почувствовал пинок под столом. Бледный от собственной решимости, не глядя на сидящего рядом Марка, который разве что не шипел на него предостерегающе, но явно пытался испепелить взглядом, твердо сказал:

— Что было потом? Мы хотим знать, что было потом. После того, как ваша мама умерла, – добавил он уже тише.

Дед Леша посмотрел на него в упор, очень внимательно. Все остальные тоже смотрели на Алекса, потом дети по одному отвели глаза, кто в окно, кто на стол. Алекс понимал, что пути назад уже нет, и продолжил:

— Продолжала ли другая мама приходить к вам после того, как умерла настоящая?

Алекс не заметил, что сказал «другая мама» – так между собой они называли этих ночных родителей – «другая мама», «другой папа». От деда Леши не ускользнуло, как легко и естественно вырвалось у мальчика это словосочетание – «другая мама». Он еще некоторое время изучал его лицо, а потом вздохнул и продолжил свой рассказ:

— После того как мамку похоронили, долго не было никого. А потом однажды ночью просыпаюсь я, а надо мной папка стоит. Вроде папка, а вроде и не папка. Очень уж жуткий. Улыбается. Не как человек. Как злыдень какой. Только я глаза открыл, как он и говорит: «Ты почто мамку загубил, душегуб? Мамку зачем убил, спрашиваю? И сестричку, неродившуюся душу? Все ты, падаль такая, ты виноват!» А сам улыбается. Аж зубы блестят в лунном свете. Тут я так труханул, что закричать собрался, а он мне как рот зажмет рукой. И дальше говорит: «Смотри, смотри, что ты наделал». И тут откуда ни возьмись во второй руке у него младенец окровавленный болтается. И он им перед лицом моим размахивает. А младенец кричит. И тут мамка входит в комнату, тоже в крови вся и тоже кричит. И так страшно они кричат. А папка улыбается и говорит так ласково: «Нельзя было рассказывать. Нельзя ни мамке, ни папке рассказывать. Коли расскажешь им – мамке ли, папке – так мы их убьем». И тут так страшно мне стало, что все поплыло перед глазами, и я как провалился куда. А когда очнулся, уже светло было. Лежу и думаю, приснилось. Слишком уж жутко. К брату поворачиваюсь, а он лежит, и глаза у него такие вытаращенные в стену. Я его толкаю, чего, мол, глаза вытаращил. А он поворачивается ко мне и говорит: «Лешка, ты помнишь, что ночью было?» Тут я на него глаза таращу. «Лешка, нельзя было мамке рассказывать. Это мы мамку убили».