Книга Дневник с признанием в убийстве, страница 51 – Людмила Мартова

Порога просторной, современной и очень светлой спальни Маша стыдливо переступать не стала. От прошлого здесь остались только лепная розетка на потолке, из которой свисала вполне себе современная люстра, выполненная словно из мятой бумаги, высокие, с тяжелыми рамами окна, обрамленные тяжелыми шторами, а еще латунные светильники на стенах, перекликающиеся с современными точечными LED-лентами за карнизами.

А вот кабинет Маша осмотрела с особым любопытством. Одна из стен была оставлена в виде открытой кирпичной кладки и выглядела крайне необычно. Именно у этой стены стоял черного дерева письменный стол XIX века, с выдвижными ящиками для рукописей, а рядом стеклянный стеллаж с подсветкой, на котором разместились альбомы по искусству. На стене висела вполне себе современная доска со схемой нового детектива. Матвей напрягся было, но гостья осмотрела ее без должного внимания. Вот и хорошо.

В углу стояла фисгармония, и Маша остановилась перед ней, как перед невиданным ранее чудом.

— Это то, что я думаю? — спросила она дрогнувшим голосом.

— Я не знаю, о чем вы думаете? — улыбнулся Матвей.

Она очень нравилась ему, эта необычная женщина. Молодая, по виду ровесница его самого, но все-таки уже не совсем юная, сохранившая при этом какую-то трогательную доверчивость, почти наивность.

— Это фисгармония, — сказал он. — Клавишно-духовой музыкальный инструмент, а если коротко, то мини-орган с педалями, страшно популярный в девятнадцатом веке.

— Да, я вижу, — восхищенно проговорила Маша. — Только никогда не сталкивалась вживую. Их широко использовали в домашнем музицировании. Я читала, что богатые семьи привозили инструменты из Германии, Франции и даже Америки, однако с конца восьмидесятых годов девятнадцатого века фисгармонии научились делать и в России.

— Да, этот инструмент как раз местный, — кивнул Вересов. — С фабрики Юлиуса Генриха Циммермана, открывшего производство в Петербурге. На сегодня действительно раритет, который сохранился лишь в музеях и у коллекционеров.

— А вы коллекционер?

— Нет, просто не смог выбросить инструмент, на котором играла моя бабушка.

— А вы сами играете?

— Да, научился. Я вам обещаю, что обязательно сыграю, но не сегодня. Вы уж простите.

— Это вы меня простите, я отвлекаю вас от дел, — спо-хватилась Маша.

Выражение лица у нее стало такое виноватое, что Матвей почувствовал себя неловко. С гостями так себя не ведут, пусть даже и незваными.

— Так почему моя квартира напоминает вам фреску? — перевел разговор он, чтобы сгладить неловкость.

Маша пожала плечами.

— Потому что на фресках под каждым слоем штукатурки и лака проступают контуры былого, а у вас каждая деталь является компромиссом между сохранением памяти и потребностью в порядке. И еще свет.

— Что свет? — Вересов открыто любовался ею.

Ах, какая умница, сумела уловить суть.

— Свет падает так, чтобы высветить не все сразу, а лишь то, что важно именно сейчас. Я не знаю, понятно ли объясняю. Пространство вашей квартиры живет в режиме вечного восстановления, где прошлое не стерто, а только бережно переписано. Да, фреска — идеальная метафора для вашей квартиры. Извините, если я невольно вас обидела.

— Что вы. Это лучший комплимент, который я только мог получить! — воодушевленно вскричал Вересов. — Фреска живет в процессе: ее можно дописывать, корректировать, открывать новые слои. Вот и я стремился к тому, чтобы мое жилище оставалось рабочим пространством, где каждый день можно добавлять новые штрихи. Рукописи там, находки, заметки.