Книга Дневник с признанием в убийстве, страница 87 – Людмила Мартова

Так вот чем объяснялась странная фраза, которую бросила Маше домработница какой-то час назад. Она знала о том, что написано в завещании. И о том, что увольнение ей не грозит, тоже.

— Так что Галина не пострадала. Артем про завещание не знал. Только Полина была в курсе, а она так воспитана, что чужие деньги считать ни за что не станет. А вот я оказался вычеркнутым из завещания полностью. В новом обо мне ни строчки, ни слова.

— Так, может, вы за то бабушку и убили? — не удержалась Маша.

Кажется, Гуров начал сердиться.

— Да как же ты не понимаешь, — проскрежетал он. — Смерть твоей бабушки мне экономически невыгодна. Я не получу ничего из того, что здесь есть. — Он сделал жест рукой, обводя квартиру взглядом. — И потеряю то, что имел сейчас.

— А что вы имели сейчас? — непонимающе спросила Маша.

Гуров вздохнул.

— Мы с Малинкой продавали оставшийся от Павла антиквариат вместе. И вместе жили на вырученные деньги. Точнее, я находил покупателей и оформлял сделки, а она оставляла мне комиссию в сорок процентов.

— Нехило, — присвистнул Стрельников. — Ни в одном антикварном салоне такого не встретишь. А уж если еще и учесть, что вы могли занижать цену и получать комиссию еще и со стороны покупателя, так и вовсе даже жирно. Вы, оказывается, альфонс, Викентий Аполлинарьевич. Столько лет жили за счет женщины…

— Вас это совершенно не касается! — закричал Гуров срывающимся голосом. — Это были наши с Алиной дела. Наши договоренности. Я и без нее не бедствовал, знаете ли. Пока работал, а дела я вел до шестидесяти шести лет. И только последние двенадцать живу на пенсию. Сами понимаете, что это совершенно невозможно. И я не вижу ничего плохого в том, что Алина протягивала мне руку помощи. Мы с ней фактически были одной семьей. И я никогда бы не рассказал бы вам об этом, если бы ты, Владимир, не обвинил меня в убийстве твоей матери. Мне не за что было ее убивать, и кроме того, с ее смертью я потерял единственный источник дохода.

Судя по жалкому виду, говорил он правду. Бедный Викентий Аполлинарьевич. Вот кому придется теперь урезать свои расходы. И даже увольнять свою престарелую домработницу. На пенсию действительно не зашикуешь.

— Вот что, — заговорил снова Гуров, заметно успокаиваясь. Признание далось ему нелегко, но теперь оно было позади, и к нему на глазах возвращалась его утонченная элегантность. — Алину действительно убили. Это факт, и он не подлежит сомнению. Раз никто из нас этого не делал, значит, убийца — кто-то другой. Вы упомянули ревность. Так вот был еще один человек, который ужасно-ужасно-ужасно, просто смертельно ревновал к Алине Антона и не только его. Эта ревность касалась не исключительно Бакалова, но и театра, сцены, жизни, всего мира. Это была убийственная ревность. У-бий-ствен-на-я!

— Кого вы имеете в виду? — спросила Маша и услышала ответ, который ожидала.

— Разумеется, Клару. Кстати, в тот последний вечер я разговаривал с Алиной незадолго до ее смерти. Я всегда звонил ей ровно в девять. Такая у нас была традиция, — разумеется, если мы не выходили в свет. Так вот я звонил ей двадцать первого января в девять часов вечера. И у Алины в гостях была Клара.

— Откуда вы это знаете? — подался вперед Стрельников.

— Она сама мне сказала, — пожал плечами Гуров. — Мол, некогда говорить, потому что мы с Кларой пьем чай. Я пожелал ей спокойной ночи и попрощался. Боже мой, тогда я даже представить себе не мог, что разговариваю с ней в последний раз.