Книга Рассказы, страница 158 – Поппи З. Брайт

Разумеется, этого не могло быть; всего лишь необычная исчерченность мышечных волокон. То, что прежде я никогда ничего подобного не видел, ничего не значило. Тератомы я тоже не видел до того дня, когда обнаружил в левой почке мужчины массу недифференцированной ткани с двумя вросшими в неё молочными зубами. Мужчина прожил с этим внутри пятьдесят семь лет и умер от совершенно не связанной с ним аневризмы. Сообщать семье о существовании поглощённого близнеца не было никакой необходимости — вот почему теперь он плавал в банке у меня на столе, вместо того чтобы быть кремированным вместе с покойным.

Но о тератомах я хотя бы слышал, читал и видел фотографии. А вот о людях, чьи сердца выглядели так, словно кто-то прошёлся по ним гравировальным резцом, — никогда. Впрочем, к смерти Мэттью Стаббса это состояние отношения не имело, поэтому интересовало меня лишь как курьёз. Я надиктовал наблюдение в маленький микрофон, закреплённый на лацкане, а затем поместил орган в ёмкость с формалином. Пусть к причине смерти он не относился, находка была достаточно примечательной, чтобы её сохранить. Возможно, я покажу сердце своему бывшему ассистенту Джеффри — тот всегда умел ценить аномалии. Теперь он учился в медицинской школе Тулейнского университета, но прежде был одним из самых надёжных моих сотрудников и порой заглядывал в морг узнать, как у меня дела. У меня складывалось впечатление, что после расставания с моим партнёром он за меня беспокоился. Сеймур так и не объявил официально, что уходит от меня: просто уехал в Нью-Йорк навестить семью и продолжал продлевать свой «отпуск». Он был там уже семь месяцев. Типичный пассивно-агрессивный поэт, думал я в те редкие минуты, когда вообще позволял себе об этом вспоминать.

В тот день у меня было ещё шесть вскрытий, на следующий — семь. В потоке огнестрельных ранений, травм после автомобильных аварий и сердечных приступов ничто не напомнило мне об одном утонувшем мальчике. Я вновь вспомнил о Мэттью Стаббсе лишь два дня спустя, когда его родители пришли пригласить меня на похороны.

Это не такая редкость, как можно подумать. Некоторые семьи предпочитают делать вид, будто ни меня, ни моего ведомства вообще не существует, — и уж тем более не задумываться о том, чем мы здесь занимаемся. Но другие понимают, что их близких связывали со мной последние, очень личные отношения, и хотят, чтобы я прошёл рядом с ними ещё один шаг. Почти всегда мне удаётся изящно отказаться. Так поступил бы я и на этот раз, если бы Леонетта Стаббс попросту не пошла напролом. Во-первых, обычно мне звонят, а не являются без предупреждения. Услышав, что мистер и миссис Стаббс ждут у стойки в приёмной морга, я в худшем случае ожидал судебного иска, в лучшем — истерики. Прежде чем выйти к ним и узнать, чего они хотят, я убедился, что на моём лабораторном халате нет крови, но уберечь их от унылого вида и пропитанного антисептиком запаха разложения, царивших здесь, не мог. Я стараюсь не приглашать сюда родственников умерших, если этого можно избежать. Для меня это место отчасти работа, отчасти дом; для многих — материал, из которого сотканы кошмары.

Генри Стаббс был высоким мужчиной с честным, открытым лицом и растерянным выражением тёмных глаз. Несмотря на ирландскую фамилию, его оливковая кожа и густая копна чёрных волос заставили меня предположить, что его мать или бабушка была сицилийкой. Он пожал мне руку и разговаривал со мной вежливо, но я сразу понял: большую часть своего горя он загнал внутрь, а движущей силой здесь была его жена. Даже в трауре Леонетта Стаббс представляла собой поразительное зрелище. Ей едва ли было намного больше тридцати пяти, однако чёрное платье с рубашечным лифом, маленькая шляпка-таблетка и тёмно-красная помада казались вещами из гардероба пожилой дамы. В последние годы Байуотер и Нижний Девятый округ начали заполнять хипстеры, которые с нарочитой продуманностью одеваются примерно так же, но Леонетта, в отличие от них, не напоминала ребёнка, играющего в переодевания. Что-то в её облике подсказывало мне: она просто не знает иного способа выглядеть иначе. Я представил шкаф, полный строгих платьев и старомодных шляпок, возможно даже доставшихся ей от матери.