Книга Рассказы, страница 175 – Поппи З. Брайт

Морские львы напоминали огромных чёрных собак. Они удерживали на носу обручи, делали вид, будто кусают девушку-дрессировщицу, а потом устраивали себе бурные аплодисменты этими своими ластами.

«Океанариум» был удобным местом, чтобы привести целую ораву детей: он был небольшим, и за всеми легко удавалось следить. Но иногда, когда я стал постарше, я незаметно ускользал один. Наверное, мне представлялось, что там можно познакомиться с девчонками, будто самые горячие красотки Галфпорта только и делали, что торчали в Marine Life. Но главным образом мне просто хотелось хоть ненадолго отделаться от кузенов.

Они были славные ребята — особенно дети Мэри Роуз и Айрис, а вот про Терезиных я бы такого не сказал, — но они были шумными, говорили как-то чудно и запросто матерились на людях, стоило только их матерям отвернуться. Они выросли в районе, где жили в основном чернокожие, и чем-то напоминали мне знакомых чёрных ребят, только были пожёстче — настоящие городские дети.

Больше всего я любил уходить один в кривой домик. Кузенам он тоже нравился, но мне было лучше всего, когда внутри не было никого из них. Это был всего лишь маленький игровой домик с перекошенными стенами и полами, платформой, по которой мяч катился вверх, зеркалами, создававшими впечатление, будто комната продолжается там, где на самом деле заканчивалась, и металлической перекладиной, на которой вы с отцом могли повиснуть вроде бы на одной высоте, хотя твои ноги оказывались ниже его.

Стены были раскрашены как плакат, светящийся в ультрафиолете: сплошные фиолетовые, оранжевые и ядовито-зелёные пятна, от которых сводило зубы. Можно было носиться внутри, налетая на стены, пока почти переставал понимать, где верх, а где низ.

Однажды в середине июля, в один из тех мерзких жарких дней, когда мне было пятнадцать или шестнадцать, я вошёл в кривой домик и увидел маленькую девочку, висевшую на руках на металлической перекладине. Подошвы её кедов находились всего дюймах в семи от пола, но перекошенные углы вокруг сбили её с толку, и она не могла понять, далеко ли падать, а отпустить руки не решалась. Лет восьми, наверное, с длинными тёмно-русыми волосами, собранными в два пышных хвостика, в шортах и футболке с нашитой лоскутной божьей коровкой. Помните таких божьих коровок, которые раньше были чуть ли не на каждой девчонке? Наверное, где-то между тем временем и нынешним они вышли из моды.

— Эй, тебе помочь? — спросил я.

Она покосилась на меня, но ничего не ответила. Не знаю, то ли родители научили её не разговаривать с незнакомыми, то ли ей просто было стыдно. В восемь лет не очень-то круто попасться в такой ситуации, наверное. Мои двоюродные сёстры-близняшки Ивана и Илона — у всех дочерей тёти Айрис имена начинались на «И» — как раз недавно напомнили мне, что восьмилетние уже большие, а не какие-нибудь сраные младенцы, и чтобы я не думал, будто какой-то сраный шестнадцатилетний может указывать им, что делать. Дети Айрис ходили в католическую школу и матерились грязнее всех, кого я когда-либо слышал.

— Слушай, — сказал я, — я просто помогу тебе спуститься, ладно? Ты уже почти у пола. Когда скажу, что держу, отпускай перекладину.

Я обхватил её за талию, стараясь не положить руки ни слишком высоко, ни слишком низко; даже в шестнадцать я уже автоматически чувствовал себя извращенцем, когда прикасался к чужому ребёнку. Футболка у неё слегка задралась, и подушечкой большого пальца я ощутил потную, нестерпимо горячую кожу живота — будто она обжигала. Я не специально. Просто так вышло.