Онлайн книга «Рассказы»
|
Когда Лия отстранилась от меня, зазвонил телефон. Шум встревожил что-то во мне, слабое раздражающее чувство дежа-вю, и я снова задумался, что же могло меня разбудить. Лия сгорбилась над телефоном. — Да, — сказала она, — подождите. Она схватила ручку с прикроватного столика и глянцевый журнал из хлама на полу. Её груди висели как гранаты, когда она наклонилась и нацарапала что-то на обложке. Я скосил взгляд и посмотрел. 217 Пэйн стрит, — адрес доктора, который клиника не разглашает до дня аборта. Это в заброшенном промышленном районе. — Спасибо, — сказала Лия, — да, спасибо. Она осторожно положила трубку на место. Свет за грязными шторами становился ярче. Лия выбралась из постели и поспешила в ванную. Когда она вышла через полчаса, я всё ещё лежал. Она не смотрела на меня. На длинные гладкие бёдра она натянула дымчатого цвета чулки в сетку, закрепила пояс на талии, застегнула молнию чёрного платья без рукавов. Затем села на край постели и заплакала. Я взял её руку и прикоснулся к её лицу со всей нежностью, какую смог в себе найти. Тушь не потекла, — наверное, какая-то водостойкая новинка. Идеально нанесенная губная помада. Я пытался успокоить её, и всё, что стояло у меня перед глазами, это Лия, лежащая на стальном столе, аппарат с чёрной отсасывающей трубкой вползает в неё, её половые губы растягиваются, как кричащий рот, а на ней нет ничего, кроме кружевного пояса и чулок в сетку. Такая картина Кливу бы понравилась. * * * — Да, Джонни, я знаю, что ты пытаешься быть милым со мной. Джонни, ты святой. Но знаешь, всё, что у тебя есть, — только эта сопливая нежность. Ты не можешь обо мне позаботиться. Приготовь ты мне хоть миллион изысканных обедов, я буду так же одинока. У Клива особая нежность… — Знаю, знаю. Клив нежный, как тупая псина. Тебе нравится, что он такой большой и тупой, правда? Когда я был с Кливом, я не мог его ненавидеть. Только споры с Лией убеждали меня, что он причинил мне боль, и я говорил разные гадости. Мы начали ругаться по пути к доктору. Меня напрягало идти через заброшенный фабричный квартал — пейзаж руин, длинные полосы битого стекла сияют тут и там подобно ртути на одноцветной серой фотографии. Тишина на пустых облезлых улицах казалась оглушающей. Лия приняла моё молчание за безразличие. Я не слушал её печальный лепет, даже не думал о тяжёлом испытании, которое ей предстоит пройти. Маячившие здесь постройки — низкие и угнетающие, стирающие солнечный свет. Когда-то это место было токсичным адом заводов и мельниц. Мы прошли дымовые трубы, наполовину почерневшие от сажи и древесного угля. Прошли сожженные дома, напомнившие мне о крематории. Здесь был дух смерти — горящая сырая нефть похожа на запах человеческой грязи, на разлагающуюся плоть. Эти места заброшены уже лет двадцать-тридцать, с тех пор как сердце городской промышленности постепенно сдвинулось в силиконовые пригороды. Там можно провести всю жизнь, курсируя между автострадой, знаком выезда, блестящим зданием, сделанным из безупречного посеребрённого стекла, домом, садом, широкоформатным телевизором и снова автострадой. Пустыри и огромные угнетающие мусорные контейнеры из гофрированной стали, переполненные тридцатилетним забытым хламом, не ужасали так, как внешний вид зданий. Некоторые из них растянуты на кварталы, и я вообразить не могу, каково оказаться там, в бесконечном лабиринте из битого стекла, паутины, мягкой золы, омытыми тенями углами, с трубами и балками, убегающими вверх безумными зигзагами. Я подумал о стихе, который написал давным-давно, ещё в колледже. Прекрасный день, когда город был далеко, а я только что приготовил себе поесть. Вспомнились строчки: |