Книга Рассказы, страница 304 – Поппи З. Брайт

Когда-то, ещё до того, как всё распалось, я жил в стеклянном доме посреди синей равнины. На равнине не было ничего — только одно маленькое чёрное обгоревшее дерево, которое никогда не росло, но и умереть до конца тоже не могло. Земля там была бурой, однако полупрозрачная синева неба ложилась на всё своим цветом и своей тенью, так что даже теперь я называю её синей равниной. Как я уже сказал, мой дом был стеклянным. Но это никогда не имело значения, потому что на равнину никто не приходил. Почти никто. Лишь изредка — очень, очень редко — мимо проходили Странники. Но все они были слишком поглощены своим путешествием, слишком устремлены к той цели, ради которой шли. Да и вообще, любой Странник, если только он не защищён, достаточно благоразумен, чтобы не заглядывать сквозь стены стеклянного дома. Особенно в таком месте, как синяя равнина. Он увидел бы поразительные вещи. Но потом, вполне возможно, уже никогда не смог бы отвести от них взгляд. И почти наверняка не дожил бы до того дня, когда смог бы кому-нибудь рассказать о том, что увидел.

Потому что Странники — во всяком случае, большинство из них — были беззащитны. Наверное, такими они остаются и теперь. Наверное, они по-прежнему пересекают синюю равнину, проходят мимо пустого стеклянного дома, мечтая укрыться в нём, но не решаясь переступить порог, хотя дом кажется совершенно покинутым. Со стеклянными домами легко ошибиться. Стены отражают друг друга, и кажется, будто весь дом состоит из бесконечной череды пустых комнат. Но именно внутри этих отражений лучше всего прятаться таким существам, как Уризел. А Уризел — или её призрак — совсем не обрадовалась бы незваным гостям в доме, где вырос тот, кого она была призвана хранить.

Мой отец был пауком. Но не таким пауком, каких вы знаете. Моя мать была ведьмой — рыжеволосой ведьмой, а это делало её необычайно могущественной. Но однажды она наложила слишком много заклинаний и стала добычей силы, превосходившей даже её собственную. Отец уже исчез. Они никогда не остаются. Мать знала, что скоро и её заберут. И тогда, в отчаянии — ведь жить ей оставалось всего несколько часов, — она сотворила своё последнее заклинание. Она призвала Уризел, чтобы та стала моим защитником. Я был совсем младенцем и почти ничего не помню, но помню, что сначала очень боялся Уризел. У неё не было ни кожи, ни плоти — только голые кости. В пустых глазницах не было глаз. Лишь красный свет тлел в их глубине. Но волосы у неё были длинные, рыжие — совсем как у моей матери. Поскольку она не могла кормить меня своим молоком, как прежде делала мать, она поила меня чем-то похожим на зелёное молоко. Его давало чёрное крылатое животное, пришедшее вместе с ней. Это остромордое существо оставалось у дверей стеклянного дома, усиливая защиту. Впрочем, если бы кому-то или чему-то удалось миновать Исма — так звали это животное, — Уризел оказалась бы куда более грозным противником. По сравнению с ней Исм показался бы безобидным. Когда Уризел сердилась на меня, она хватала меня своими сухими костяными руками и трясла. И страшнее всего было слышать, как при этом гремят её кости.

Но и когда я вырос, Уризел по-прежнему меня оберегала. Она присматривала за мной, пока я играл на синей равнине, потому что далеко не все Странники были добрыми. Стоило кому-нибудь из них хотя бы остановиться и заговорить со мной, как Уризел с пронзительным криком устремлялась вниз, и грохот её костей был так ужасен, что обращал в бегство даже самых отважных. Иногда мне хотелось, чтобы она этого не делала. Мне бы очень хотелось поговорить с кем-нибудь из Странников. Но Уризел всегда знала, что для меня лучше. Молоко Исма мне уже не было нужно, но он оставался моим любимцем, а Уризел стала для меня почти матерью. Впрочем, она была и чем-то большим. Я принадлежал ей, а она — мне. Если не считать моей настоящей матери, ведьмы, которую я почти не помнил, эти двое были единственными существами, которых я когда-либо знал.