Книга И мы сгорим, страница 134 – Александра Рау

Еще недавно родители писали, что Кана ни разу не превращалась. Как давно было написано то письмо? Рен читал его десятки раз, но даты там не стояло. Быть может, прошли месяцы. За это время многое может измениться.

Писали ли они ему снова? Он ничего не получал.

Рен нашел свою ячейку для корреспонденции и, обнаружив там лишь пустоту, трижды спросил у дежурного, не приходили ли ему какие-то письма. Оглядев остальные ячейки, он уточнил:

— А другим они приходят?

Дежурный неловко пожал плечами и попросил Рена записаться в журнал, если он больше не собирался покидать общежитие до начала комендантского часа.

Через полчаса Рен вернулся на первый этаж и бросил письмо в ящик, откуда их должны были отправлять во внешний мир. Надежды на ответ было мало, но попытаться стоило.

Ночь Рен провел практически без сна. В кабинет Хьюза, чье занятие стояло первым в расписании, он пришел на полчаса раньше нужного, надеясь узнать хоть что-то, но Хьюз нужной информацией, как оказалось, не обладал.

— Я узнал, что ее зачислили, и едва уговорил устроить вам встречу. Ты же знаешь, первые дни всегда сложные – куча бумаг, обследований, правил. И куратор у ее курса очень строгий.

— Мистер Ли?

— В этом году малышам непросто, – вместо прямого ответа произнес Хьюз, но Рен все равно понял, что это было «да». – Ты можешь прийти на их этаж и поискать ее в толпе, но твое появление там, скорее всего, не порадует учителей. Дети в восторге, когда приходят старшие, и это…

— Да-да, нарушает дисциплину, – закончил за него Рен. Это все знали; младшие курсы не зря не покидали свой этаж в течение учебного дня. – Но родители ничего не писали. Есть ощущение, что никто никому сейчас не пишет. Там, – Рен многозначительно показал наверх, – случайно не запрещали доставлять посылки из внешнего мира?

Хьюз задумался и молча раскладывал по столу папки, пока в кабинет не вошли две девушки, нарушив тишину.

— Я узнаю, – пообещал он.

Никто не заговорил с Реном до начала занятия, хоть Ларс и Наоми и бросали на него обеспокоенные взгляды. Возможно, всем своим видом он сообщал, что к разговору не готов, но он этого не знал – и потому не понимал, что сдерживает его близких от простого вопроса вроде «Ты как?».

Ответить на него он, впрочем, мог только одним словом.

Опустошен.

Это чувство и так было ему знакомо, но теперь суровые ветры жизни с особой яростью гудели в дырах, которых он был полон. Рен так надеялся, что через три года выйдет из академии образцовым учеником, сможет устроиться на нормальную работу и будет водить свою обычную сестру в парк аттракционов, кино и парки по выходным. Будет слушать истории о ее простых подростковых проблемах – влюбленности в одноклассников, плохих оценках, ссорах с родителями. Не о том, как выживать в мире людей, когда сам ты человек лишь наполовину. Не о том, как сдерживать желание обратиться, когда чего-то боишься. Не о том, как принять свою сущность и справиться с чувством вины за то, что тебе не под силу изменить.

Рен бы с радостью стал птицей навсегда и жил в гнезде над своим домом, если бы мог забрать ношу Каны.

После занятий, проведенных в подобии транса, Рен – неожиданно даже для себя – направился в спортзал. В это время тренирующихся много, а значит, найдется хоть кто-то, желающий выйти с ним на ринг. Ему казалось, это способно привести его в чувство. Боль телесная вытаскивает из глубин сознания лучше, чем что-либо еще.