Книга Цветок печали и любви, страница 38 – Дарья Симонова

Мне срочно понадобились детали! Я уговаривала себя не лезть в это темное дело. Но я слишком много думала о подобных вещах, чтобы остаться в стороне. О вещах, которые остаются в той самой моей личной тайне, и я о них никому не говорю. Мои горестные размышления об органах для трансплантации… На Западе человек может подписать бумагу о том, что в случае несчастья он желает пожертвовать свои органы другому человеку. У нас, в России-матушке, напротив, не голос, а молчание – знак согласия. Если ты не подписал бумагу о том, что против использования себя родимого для чьего-то спасения, то у тебя вольны позаимствовать что угодно.

Тебе-то, разумеется, и в голову не пришло ничего такого подписывать! А закону нашему того и надо – твоего неведения.

Я говорю «позаимствовать», потому что верю в то, что… Впрочем, сейчас не об этом речь. Я не раз думала, взяли что-нибудь у Мити или нет.

Звучит ужасно. По правде, я думаю скорее о человеке, в котором гипотетически есть Митина частичка. Кто он, какой он… вдруг он теперь любит джаз? Вдруг теперь в нем поселилась доселе незнакомая музыка? Вдруг я уже люблю этого человека?

И пусть я выдумала это родство! Быть может, для донорства нужно быть стопроцентно здоровым, и совместимость – дело тончайшее. Но у меня есть крупица вероятности, которую я бережно держу в ладонях души, как святлячка.

Наверное, радоваться такому дико и странно. Но в любом случае осведомленность об этом факте простым смертным не положена. И как же надо ненавидеть собственный народ, чтобы узаконить его скорбное неведение даже в этом! У вас горе? Получайте в нагрузку очередное «нельзя»…

А тему войны я трогать не вправе, только плакать и нести свой крест.

Аполлинария ответила в мессенджере только к вечеру. Погруженная в глухую меланхолию, она призналась, что на нее накатило обострение. Вот поэтому у нее и бредовые идеи, и подозрительность, и тревожность. Сказала, что Лариса наверняка теперь прогонит ее поганой метлой и найдет кого-то другого. На мою пламенную отповедь панической атаке она предпочла не реагировать. А безучастность – это очевидный симптом. Я написала ей уже не отповедь, а колыбельную для внутренних демонов. Пускай накроет их долгая-долгая ремиссия… «Вы необходимы Ларисе, как воздух!» – было моим припевом.

«Моя ценность для Ларисы – отсутствие цены, – выдержав холодную паузу, ответила мне воплощенная Меланхолия. – Вот и вся очевидность». Точнее, ответила не она, а ее депрессивная фаза. Обычно Полли не каламбурит. А вот когда речь заходит о невостребованности, о том, что никто ей никогда в жизни не заплатит ни копейки, что она никчемная неудачница, это чревато госпитализацией. Гораздо лучше, когда она уверена, что когда-нибудь заработает миллионы, «дайте только срок, чахлые литературные мымры»! Под мымрами обычно понимаются получательницы крупных литературных премий. И вот это лихорадочное мстительное возбуждение, эта веселая ненависть к чьим-то протеже, конечно же, бездарным – это очень продуктивное состояние для Полли, пускай на языке психиатрии это всего лишь другая фаза, всего лишь противоположная крайняя точка маятника. Однако, как уже было упомянуто, изобретательный маятник Аполлинарии умеет качнуться в третью сторону.