Книга Куколка против Вен(л)ика, страница 171 – Нелли

— Нет, — сказал он. — Я справлюсь.

— Вень, это не экзамен.

— Для тебя нет. А для меня сейчас начнётся устная часть, практическая и, возможно, вскрытие.

Она рассмеялась.

— Только не геройствуй.

— Поздно. Я уже вышел из машины.

Во дворе Сергей Павлович выдал ему коврик.

— Планка. Ничего особенного. Сколько сможете.

Вениамин посмотрел на коврик, потом на Сергея Павловича.

— А если я могу, но не хочу хвастаться?

— Скромность приветствуется. Ложитесь.

Лика стояла рядом, скрестив руки на груди. Елена Викторовна вынесла на крыльцо чайник и чашки, будто собиралась смотреть не тренировку, а культурную программу. Не хватало только афиши: «Сегодня во дворе. Вениамин и его попытка выжить. Начало в 16:04».

Вениамин опустился на коврик, принял положение планки и сразу понял, что тело восприняло это как личное оскорбление.

Первые десять секунд прошли нормально.

На пятнадцатой секунде локти начали задавать вопросы.

На двадцатой пресс отправил официальное уведомление: «Мы не подписывались».

На тридцатой Вениамин понял, что время в планке течёт иначе. Где-то во вселенной люди успевали жениться, развестись, родить троих детей и взять ипотеку, а Сергей Павлович всё ещё говорил:

— Тридцать пять секунд.

— Всего? — выдохнул Вениамин.

— Всего.

Лика присела рядом.

— Дыши.

— Я дышу.

— Ты шипишь.

— Это новая техника.

Елена Викторовна с крыльца добавила:

— Хорошая спина. Только таз чуть ниже.

Вениамин хотел ответить что-нибудь остроумное, но в этот момент его таз действительно стал главной темой внутреннего собрания. Он попытался опустить его чуть ниже, и всё тело задрожало, как старый холодильник перед отпуском.

— Сорок восемь, — сказал Сергей Павлович.

— Это секунды или годы моей жизни? — прохрипел Вениамин.

Лика засмеялась, но тут же прикрыла рот рукой.

— Держись.

Он держался. Не потому, что мог. А потому, что Лика смотрела на него с такой тёплой насмешливой нежностью, что падать было нельзя. Ну, точнее, падать было можно, но желательно эффектно.

— Минута, — сказал Сергей Павлович.

Вениамин решил, что этого достаточно для истории, легенды и, возможно, памятной таблички. Он мягко опустился на коврик, что со стороны, вероятно, выглядело как «рухнул лицом вниз, но с достоинством».

— Жив? — спросила Лика.

— Частично.

Сергей Павлович кивнул.

— Неплохо.

Одно слово. «Неплохо». Вениамин почувствовал себя так, будто ему выдали медаль. Маленькую. Железную. С острыми краями.

— Теперь забег.

— Простите, что? — Вениамин поднял голову.

— Пять километров. Лёгкий темп.

— Сергей Павлович, я очень уважаю вашу семью, вашу дочь и физическую культуру в целом, но словосочетание «лёгкий темп» и «пять километров» в моей картине мира не стоят рядом.

— Значит, расширим картину мира.

Лика шагнула вперёд.

— Пап, может, не надо?

— Лика, никто не заставляет. Вениамин может отказаться.

Все посмотрели на Вениамина.

О, это была ловушка. Культурная, вежливая, семейная ловушка с хорошим газоном и травяным чаем. Отказаться он мог. Конечно мог. Но тогда всю оставшуюся жизнь, проходя мимо кроссовок, он слышал бы голос собственного самолюбия: «Ну что, чемпион дивана?»

— Я побегу, — сказал он.

Лика медленно повернула к нему голову.

— Ты уверен?

— Нет.

— Тогда зачем?

— Потому что твой папа сказал «может отказаться» таким голосом, что у меня отказались отказываться отказы.