Книга Арахнид, страница 145 – И. В. Офелия

С внезапным порывом силы одна рука порвала шкуру, за ней – другая.

Горячо. Невыносимо горячо. Я пылаю.

Суставы запястий и локтей оттаяли, к кончикам пальцев вернулась чувствительность, жар разжег внутри меня нечто иное.

Желудок взбунтовался: запах крови и плоти накрыл меня с головой, словно мокрую ткань натянули на лицо, не давая вздохнуть.

Внутри я чувствовала пульсацию. Я рвала плоть, но скользкая поверхность не давала ухватиться. Наконец я нащупала, впилась ногтями и потянула.

В моих руках оказалось сердце. Маленькое для зверя таких размеров, аорта сжималась и разжималась, перекачивая кровь. Поначалу орган подергивался медленно. Я поднесла его ближе к губам. Кровь, стекавшая по локтю, была горячей, вязкой и густой. Когда сердце оказалось возле моих зубов, оно забилось быстрее, быстрее – двести ударов в единый миг.

У меня потекли слюнки, рот наполнился влагой в предвкушении первой пробы. Сначала робкий укус, затем – полный рот. Это был вкус, не сравнимый ни с чем, – вкус жизни. Плоть была такой сладкой, что я не могла остановиться.

Трапеза согрела меня до самой глубины, холод испарился из моего тела. Я размазала кровь ото рта к шее, затем по груди. Она была словно одеяло, теплая ванна, исцеление, которое невозможно было игнорировать.

Я снова погрузила руки в грудную клетку, нащупывая ребра, и с досадой сломала одно, продолжая скрести и выдирать. Я впилась зубами в шкуру, в кожу, в сухожилия, в органы.

Медовая плоть была ароматной, но не так, как можно было бы вообразить. Сложный вкус, подобный вину, запаху пионов… кожа нежная, податливая.

Я лизала шкуру, не смея упустить ни капли, но и не желая растрачивать тепло попусту. Я взяла в ладонь грудь зверя, целуя кожу от грудины до самой шеи.

Я открыла глаза: передо мной была женщина, а не зверь.

Мое тело отшатнулось. Спотыкаясь, пятясь назад, я теряла тепло с каждым шагом. Меня могло вырвать, но тело отказывалось расставаться с трапезой.

Черты ее были чудовищно искажены, но меня не отпускало навязчивое чувство, будто я что-то забываю. Узнавание вертелось на языке, где-то в глубинах разума, но ускользало, стоило приблизиться.

Была ли это защита моего рассудка или просто дурной приступ дежавю – я не могла сказать.

Ее грудная клетка была разворочена.

Неужели это сделала я? Нет, нет… наверняка, это была работа зверя.

Порыв ветра вырвал меня из забытья – тепло покидало тело с той же скоростью, с какой таяли обрывки сна. Тело растаяло в снегу, и пейзаж вновь стал первозданным, кровь выцвела, сравнявшись с белизной полуночного снега.

Взгляд вниз, на свои ноги: края кожи покраснели от мороза.

Мне было знакомо это поле.

Я обернулась – предо мной стоял старый фермерский дом. Внутри жила семья, новая семья. Они были в гостиной. Я видела их смутные тени, марионетками пляшущие перед камином.

Откуда-то взялось глубокое одиночество, пустившее корни. Одиночество это выходило за пределы физического – томительная тоска по чему-то родному.

Тихая, как тень, я вернулась в Гнездо.

— Как ты вообще целишься? – фыркнул я. – Так и плечо вывихнуть можно.

Алина нахмурилась и плотнее прижала приклад к плечу, вглядываясь в прицел. Глаза у нее стали какие-то потускневшие. Дело было не просто в недосыпе.

— Уже лучше. – Я выпустил клуб дыма из сигары. – А теперь стреляй. Любой зверь уже давно бы убежал, нашел пару и наплодил детенышей. Нельзя быть такой медлительной.