Книга Арахнид, страница 149 – И. В. Офелия

Под верстаком стоял покрытый пылью старый сундук. Черный, с латунной оковкой, на металлическом зажиме – инициалы «Д. Л.».

Мы бежали в спешке. Я упаковала только самое необходимое: инструменты, легкую простую одежду да несколько памятных вещей. Среди них был и отцовский сундук. Я не открывала его – боялась того, что найду, или того, что почувствую. Я знала: внутри он хранил дневники и безделушки, обычно брал их с собой на выставки. Я побросала туда самые важные вещи, вместе с кое-какими оставшимися мелочами. И лишь когда мы распаковывались в Буффало, я обнаружила, что в потайных отделениях внутри спрятаны несколько его дневников.

Я опустилась на колени, придвигая сундук к себе. Большим пальцем стерла пыль с застежки, смахнула налет с рук. Откинула крышку – пыль взметнулась, зашуршала, словно призрак, спасающийся бегством от внезапного движения.

Петли жалобно скрипнули, когда сундук открылся. Внутри лежали кипы бумаг, какие-то разрозненные инструменты и россыпь фотографий.

На одном снимке был мой отец в лаборатории. Он сидел, полуобернувшись к камере, словно его оторвали от бумаг, а вокруг за столом расположились остальные. Рядом с ним сидел доктор Хейс.

Из-за отсутствия цвета трудно было разобрать наверняка, но волосы у отца были светлые, ровного оттенка – блеклый пепельный блонд, без той седины на висках, что появилась у него позже, а глаза сияли так же ярко, как у меня.

К внутренней стенке был приколот мой собственный снимок. Я казалась такой крошечной, с чуть округлившимся лицом – до того, как переросла свои пухлые щеки. На фотографии мне, должно быть, лет шесть. Платье, в котором меня засняли, мне одолжила на этот случай Фиби. Нас снимали в один день: ее отец предложил включить и меня, потому что моего отца никогда не фотографировали. Поскольку снимок делали методом тинтайпа^[4], мои бесцветные брови и ресницы проступали на нем куда ярче, чем следовало.

Среди бумаг я наткнулась на стопку неподшитых листов, которые уже перечитывала несчетное число раз, когда мы только приехали. Помню, как боялась заглядывать в работы отца, в его незаконченные труды. Возможно, я страшилась, что это сделает его слишком человечным.

На титульной странице значилось:

«Отравленные люди:

влияние болезней крови и адаптаций на человеческий организм»

Всего пятьдесят страниц, но в них было лишь то, что я уже и так знала. Все, до чего дошла сама. У отца была более простая гипотеза и проработка тщательного технического эксперимента для изучения границ базовых способностей вайперов и тех компонентов крови, что делали их особенными. Было приятно чувствовать себя более осведомленной, чем отец, хоть в чем-то, пусть это и нечестно. Возможно, он знал бы больше, если бы не я. В каком-то смысле у меня имелась фора.

Оказалось, мой отец подозревал о существовании вайперов, но видел в них не созданий, а недуг. Людей, которым можно помочь. До чего же иронично: в этом конкретном случае оптимистом оказался он, а пессимисткой – я. Мой отец все-таки не был идеален.

Я давно не думала об отце. Видимо, когда тебя окружают те, кого ты считаешь частью семьи, потребность скорбеть об ушедших становится не такой острой.

Я смахнула влагу с лица – даже не замечала ее, пока она не собралась на подбородке и не закапала на руки.