Книга Добыча черного капитана, страница 16 – Вивьен Ламур

Выхожу на палубу, и свет бьёт в глаза: не тот, тусклый, что пробивался сквозь круглый иллюминатор каюты. Настоящий. Утренний. Я щурюсь, прикрываясь ладонью, и первое, что вижу – горизонт. Но не пустой, не вода до бесконечности. Там, впереди, прямо по курсу, из тумана проступает скала.

Замираю. В груди что-то обрывается.

Не просто скала. Череп. Огромный, каменный, выточенный ветром и водой за сотни лет. Глазницы – чёрные провалы вглубь утёса. Нижняя челюсть уходит в воду, и кажется, что корабль сейчас войдёт в открытую пасть и исчезнет там навсегда.

Корвин говорил о нём: «Сюда никто не заходит. Ни один корабль не рискнёт сунуться в эти воды. Даже рыба здесь дохнет». И вот я здесь. Смотрю на этот череп, и внутри холодно и восторженно одновременно. Как в детстве, когда читала «Остров сокровищ» и представляла, как пираты входят в бухту. Как в фильмах про Джека Воробья, когда корабль ныряет в туман и оказывается в тайной лагуне. Но это не кино. Это я стою на палубе пиратского корабля, в мужской рубашке до колен и сбитым дыханием, и вижу то, что никто из моего мира не видел.

Корабль замедляет ход. Матросы перестают кричать, и наступает тишина. Только плеск воды о борта. Мы входим в проход между скалами: узкий, опасный. Задерживаю дыхание, и мне кажется, что даже волны затихают, пропуская нас.

А потом открывается бухта.

Забываю как дышать. Это место… оно существует. Оно пряталось здесь, наверное, столетиями, и никто не знал о нём. А я смотрю на него и понимаю: я здесь. Я единственная чужая, кто видит его тайну.

Вода бирюзовая, прозрачная до самого дна. Песок белый, почти светящийся. Скалы обступают бухту плотным кольцом, закрывая от мира. Здесь нет построек, нет следов жизни. Только лес, спускающийся к воде, и тишина. Настоящая, первозданная тишина.

В груди сжимается от странного чувства. Где-то глубоко внутри понимаю: этот остров – их мир. Их дом. Они пускают меня внутрь. Пока что только как гостью, как пленницу. Но я здесь. Я вижу это.

Корабль замедляет ход, и я слышу, как капитан отдаёт приказы. Голос резкий, чёткий, без той ленивой усмешки, что была в каюте.

— Паруса на гитовы! — командует он. — Свистать всех наверх! Боцман, готовь якорь!

Матросы мгновенно приходят в движение. Наблюдаю за их слаженной работой: как они сворачивают паруса, перехватывают канаты, готовятся к швартовке. Это музыка. Ритм. Их жизнь.

Корабль медленно и плавно подходит к деревянному причалу. Матросы ловко бросают канаты, оборачивая их вокруг массивных деревянных столбов. Вспоминаю, как они называются: кнехты. Откуда я знаю это слово? Наверное, из книг или фильмов. Смешно, что в моём мире эти знания были просто частью общей культуры, а здесь они становятся чем-то живым, настоящим.

Судно мягко останавливается. Всё происходит тихо, почти бесшумно, только скрип дерева и плеск воды. Смотрю на всё это, и воздух застревает в груди. Задерживаю дыхание так долго, что голова начинает кружиться. Я никогда не видела, как управляют парусным кораблём. Это завораживает. Это настоящее искусство.

— Деточка, ты, наверное, голодная?

Голос тёплый, добродушный. Я поворачиваюсь. Передо мной стоит мужчина: полноватый, лет пятидесяти, с красноватым лицом и доброй улыбкой, в которой не хватает трёх зубов. На нём грязный белый фартук, о который он вытирал руку. Сразу понимаю, кто это: кок. По запаху, по его виду, по его рукам в жирных пятнах. Он протягивает мне тарелку с кашей, от которой поднимается пар, и кусок хлеба.