Книга Волны любви. Маленькие семейные истории, страница 40 – Диана Вран

Когда я вернулся к дому, отец ждал меня на крыльце. Мы прошли через холл первого этажа на противоположную сторону дома на открытую террасу. Проходя, я обратил внимание, что мой чемодан до сих пор стоит у входа. На террасе строгая дама столбом замерла возле накрытого к ужину стола.

Отец представил мне ее как хранительницу дома, так он выразился. Я чуть было не рассмеялся, вспомнив, какая дикая мысль пришла мне в голову полчаса назад. Ну разве не дурак? Домохранительница, ее звали Людвига, говорила на местном диалекте, и я плохо ее понимал. Отец не спешил быть при мне переводчиком. Интересно, что у него на уме? Мое тесное и продолжительное общение с Людвигой не предполагается? Или он догадался, что я пообещаю себе выучить швабский язык?

После ужина отец повел меня устраиваться на ночлег.

— Я покажу тебе две комнаты. Сам выберешь ту, что тебе понравится.

Первая комната, узкая и длинная с минимальным количеством мебели, бабушка сказала бы «набором школьника», напомнила мне каморку Царскосельского лицея, где жил Саша Пушкин, прежде чем стать Александром Сергеевичем русской литературы. Перед дверью второй комнаты отец несколько помедлил, потом осторожно повернул ручку и подтолкнул меня вперед…

Меня накрыла легкая волна маминых духов. Голова чуть закружилась, и я присел на край кровати. Передо мной стояли мой отец и моя мать…

Фотография была сделана в полный рост и увеличена в высоту примерно на две трети стены. Они стояли чуть вполоборота друг к другу, крепко сцепившись руками, и открыто и весело смотрели на меня. Отец был в светло-сером костюме, а мама в платье нежного персикового цвета. Красивые, нарядные, молодые. И счастливые.

Когда туман в моей голове рассеялся, я сообразил, что отец, живой, а не нарисованный, сидел рядом. Мы сидели и молчали. Два романтика. Один, взрослый, — настоящий. Другой, растерянный подросток, — будущий. Повод пустить слезу был шикарный. Думаю, что в эту минуту отец простил бы мне даже истерику, хоть с прологом, хоть с эпилогом. Но я не проронил ни слезинки. От портрета, от сидевшего рядом родного человека на меня наплывали волны любви и счастья. Я думал. Думал о том, что у меня была самая лучшая в мире мама и что у меня есть самый лучший в мире отец. А еще о том, что я люблю бабушку, и брата, и Лину, и тетю Тамару с Артёмом. И маленькую Лизу тоже.

В марте у Артема родилась сестричка Лиза. Артем прислал мне ее фотографию, и я немало повеселился, рассматривая удивленно-глупое выражение ее личика. Точь-в-точь как у деда Ильи, когда он сообразил, из чего мы с Артёмом пытаемся сплести снасть для ловли крабов, — из веток молодой яблоньки, найденной нами в дальнем углу сада.

Дед Илья хватал Артема то за одно ухо то за другое и орал:

— Московские бездельники! Безобразники! Раздели бедную яблоньку, как глупую девчонку! Насильники! Хулиганье садовое!

Матросским юмором он сыпал в любой ситуации.

Когда я вырасту, у меня тоже будут дети, и я их буду любить даже больше, чем всех остальных людей. Нет, вернее, не так. У меня же сначала будет жена! Мы будем любить друг друга и будем очень счастливы. Железно!

Когда мы выходили из комнаты, я зачем-то обернулся и заметил на портрете себя. Я подошёл и положил руку на едва различимый под складками платья бугорок маминого живота.