Книга Султан на побегушках, страница 57 – Дарья Донцова

Тверская улица во времена моего детства была самым престижным местом проживания. «Центровые» — так назывались счастливчики, которым из своей квартиры до Кремля легко дойти пешком за короткое время. Часть магистрали от Елисеевского гастронома до Белорусского вокзала считалась пониже рангом, но и проживание там было недостижимой мечтой для тех, кто обитал на окраине, где-нибудь у метро «Сокол». А теперь иначе! Упомянутая мною станция и Ленинградский проспект — это сейчас центр города. Квартиры на Тверской большинство коренных жителей столицы сдают, сами они перебрались в Подмосковье. В наши дни престижно иметь там дом.

— Иван? — раздался за спиной голос.

Я обернулся, увидел грузную фигуру в сером брючном костюме и кивнул.

— Он самый.

— Пойдемте, — произнесла незнакомка, чей возраст оказалось трудно определить.

— Куда?

— В двух шагах отсюда небольшой ресторан, там спокойно поговорим. Вам некого и нечего опасаться.

Минут через пять мы спустились в подвальное помещение. Сразу стало понятно, что это простая пивнушка, а не заведение со звездами Мишлен. На столах виднелись стеклянные кружки с пенным напитком и тарелки с креветками и какими-то закусками. Моя провожатая, ловко лавируя между стульев, дошагала до стены и открыла дверь.

— Входите.

Я оказался в кабинете, который мог бы стать удобным жильем для котенка Лерочки. Вот Демьянке в таком пространстве определенно стало бы тесно.

— Места немного, — улыбнулась Феодора, усаживаясь за крохотный письменный стол.

Я устроился на табуретке — другой мебели не было.

— Серафима сказала, что вы хотите узнать правду про Татьяну Мироновну, — тихо начала беседу женщина.

— Никитина пришла к нам с просьбой выяснить, кто опоил ее крохотную дочь не пойми чем, — объяснил я. — У ребенка случился приступ агрессии. Женщина выглядела испуганной.

— Охотно верю, что ее трясло, — вдруг улыбнулась Феодора. — Что знаете о Никитиной?

— Женщина воспитывалась в семье, где почти не получала любви, у Татьяны плохие отношения с матерью. Вернее, отношений-то и нет. Ксения Михайловна не любила девочку, сделала из нее прислугу. Отца у малышки нет. Вернее, он, конечно, существует, но в воспитании дочери участия не принимал.

Я постарался подробно изложить историю со стоматологом, рассказал про студента Владимира Олеговича Никитина, на которого «записали» девочку Таню, про ее родного папу, его жену Лялю… Феодора спокойно слушала, а когда я замолчал, тихо спросила:

— Нашли его?

— Мартынова? — уточнил я.

Женщина кивнула.

— Нет, — вздохнул я. — Такого модельера никто не знает.

— Вас ко мне отправила Серафима, — вздохнула Феодора. — Во время беседы с ней ничего не царапнуло? Может, вопросы какие возникли? Удивились вы чему-нибудь?

— Она монахиня, — ответил я.

— Это видно сразу, — улыбнулась Феодора.

— Подумал, вы тоже из них — имя не мирское… Впрочем, не знаю, есть ли святая Феодора^[12]…

— Не могу ответить на ваш вопрос, — пожала плечами женщина. — И я не Феодора, а Фёдора. Одна буква «о», не две, а после «ф» идет «ё».

— Впервые встречаю женщину с таким именем, — признался я.

— А его и нет в природе, — спокойно объяснила моя собеседница. — Моего отца звали Фёдор. Он умер за пару дней до моего появления на свет. Мама назвала меня в честь папы, сама придумала имя. Я Фёдора Федоровна. Сюзанна Оболенская — дочь моих погибших друзей. Ей исполнился год, когда она потеряла маму и отца, они попали в аварию. Я взяла девочку к себе, не отдала в интернат.