Книга Жених В Наследство. Каменное сердце горгульи, страница 41 – Олли Эш

Статуя перестала быть живой. Теперь это был просто камень.

Я открыла глаза и опустила руки. Меня трясло.

— Всё, — сказала я. — Он мёртв. По-настоящему.

Тристан подошёл и встал рядом. Его ладонь легла на моё плечо.

— Ты поступила человечно.

— Я знаю. Но легче от этого не становится.

— Не так скоро.

Мы стояли в тишине. Огонь в камине почти погас, ветер за окном стих. А потом я почувствовала это.

Тёплая волна прошла сквозь меня — от макушки до пяток, — и стены поместья отозвались низким, почти неслышным гулом. Печати, дремавшие на старых балках, вспыхнули одна за другой мягким золотистым светом. Замок вздохнул, как человек, проснувшийся после долгого сна.

— Что это? — прошептала я.

— Поместье признало тебя, — голос Тристана звучал странно — в нём были и радость, и печаль одновременно. — Род Элен вернулся. Настоящий наследник занял своё место.

Я огляделась. Зал больше не казался чужим. Стены, которые час назад давили холодом, теперь дышали теплом. Старые портреты в галерее — я знала это, хотя не видела их отсюда — выпрямились на стенах. Розы в саду, должно быть, пустили новые побеги.

— Теперь ты хозяйка, — сказал Тристан.

Я повернулась к нему.

— Мы хозяева. Этот дом — он и твой тоже. Ты строил его. Защищал. Ты провёл в его саду триста лет.

Он ничего не ответил. Просто смотрел на меня своими золотистыми глазами — усталыми, но больше не мрачными.

— Идём, — сказала я. — Нужно найти комнату, где ты сможешь восстановиться. И где есть что-нибудь мраморное на ужин.

Он фыркнул.

— Ты не можешь без подарков, да?

— Прости. Оно само.

Я взяла его под руку, и мы вышли из зала. За нашими спинами статуя Варрена осталась стоять у камина — пустой камень, из которого ушла душа. Я не оглянулась.

Глава 15. Эхо в стенах

Прошёл месяц с тех пор, как поместье признало меня хозяйкой. Тридцать один день, если быть точной, я считала. За это время я успела вычистить восточное крыло, разобрать архивы в библиотеке, восстановить защитные заклинания на воротах и призвать духов предков, чтобы сообщить им, что потомок рода жив и снова правит. Я спала по четыре часа в сутки, забывала обедать и разговаривала со скелетами чаще, чем с живыми людьми.

Тристан помогал чем мог. Он знал поместье вдоль и поперёк и помнил каждую трещину в кладке, каждый скрытый ход, забытую комнату, которую я пропустила. Без него я бы возилась с восстановлением полгода. С ним мы справились за месяц.

Но я видела, как ему плохо.

Он старался не подавать виду. Двигался бесшумно, говорил ровно, не жаловался. Но я замечала, как он избегает касаться стен. В старом доме, сложенном из дикого камня, это было почти невозможно — и всё же он умудрялся. Проходил сквозь дверные проёмы, не задевая косяков. Не опирался на подоконники, когда смотрел в сад. Не прислонялся к каминной полке. Его ладони всегда были прижаты к бокам или скрещены на груди, как будто он боялся случайного прикосновения.

Сначала я думала, что это пройдёт. Что каменная память, которую он так долго не мог применить в городе, успокоится, насытится, перестанет мучить его. Но проходила неделя за неделей, а ему становилось только хуже.

Однажды я застала его в галерее. Он стоял перед портретом Элен — тем самым дагерротипом, который мы нашли в дневнике, только теперь в полный рост, в золочёной раме. Портрет повесили ещё при Варрене, и я не стала его снимать. Элен смотрела с холста мягко, с лёгкой улыбкой, и в её глазах было что-то, чего я не находила в зеркале.