Книга Лёнька. Украденное детство, страница 132 – Павел Астахов

На вокзал шли пешком, выбивая деревянную дробь долблеными уродливыми башмаками. Когда ворота лагеря остались позади, настроение в колонне поднялось. Даже свирепые охранники с не менее свирепыми овчарками не пугали детей и женщин. Они дышали почти свободным воздухом, вокруг, несмотря на пасмурную погоду, пели птицы, а двери из колючей проволоки, казалось, оставили за собой все неприятности и ужасы проведенных там дней и ночей. Никто не грозил расстрелом и пытками. Даже мрачный могильный ров уже уходил в историю, оставаясь в прошлой «лагерной» жизни. Жаль было замученных, погибших, убитых, особенно веселую, находчивую и несчастную Люську, потерявшую мужа, сына, мать и свою жизнь в огне войны и всеобщего горя. И все же они уходили навсегда в вечность, растворяясь в памяти и истории.

Эшелон, приготовленный для погрузки пяти сотен заключенных из «переселенческого лагеря», отличался от того, что привез их сюда, тем, что состоял из десяти одинаковых немецких вагонов, выкрашенных в зеленый цвет, и паровоза ВР-38^[103], нос которого был украшен гигантским фашистским орлом с хищным клювом и острыми кинжальными крыльями, державшим щит со свастикой в когтистых лапах. Состав очень напоминал тот, в котором их привезли, тем более через раздвинутые двери внутри на полу виднелась точно такая же примятая золотистая солома. Основное отличие состояло в том, что ширина колеи, на которой стоял новый эшелон, была немецкой – в тысячу четыреста тридцать пять миллиметров, в отличие от советской – почти на десять сантиметров ýже^[104]. Хотя немецкие вагоны принципиально ничем не отличались от советских, в них сажали по пятьдесят человек. Таким образом, вся партия заключенных в пятьсот голов размещалась в десяти вагонах.

В этот раз при посадке никто никаких ведер ни с водой, ни для отправления потребностей не раздавал. Планировалось, что их доставят в течение суток, хотя путь был отнюдь не близкий. До «биржи труда» им предстояло преодолеть более тысячи километров. И, конечно же, эти обещанные «сутки» растянулись на целую неделю. Первое, что обнаружили заключенные, зайдя в вагон, это странные отверстия по углам. Они были просто пробиты насквозь в полу. Погадав немного над предназначением этих дыр, все сошлись во мнении, что таким образом устроены отхожие места. Соломенная подстилка, укрывавшая пол, была достаточно свежей, и женщины порадовались даже этому факту, вспоминая смрадные миазмы переезда в пересылочный лагерь.

Несмотря на то что людей в вагон загнали почти в два раза больше, все разместились достаточно свободно. Матери все больше и больше успокаивались и вполголоса обсуждали предстоящее путешествие. Все склонялись к тому, что долгодневные мучения заканчивались, потому что они прошли своеобразный отбор и теперь их никто не обидит и тем более не убьет. К тому же впервые их переписали и вручили номера – некое подобие документа и признак персональной идентификации.

Несмотря на стоявшего у каждого вагона часового с автоматом и собакой, оптимизм и тихая надежда все больше овладевали невольниками, забывшими на мгновение о своих злоключениях и рабском положении. Когда же два крепких солдата пронесли вдоль всего состава деревянный ящик с коричневыми аппетитными буханками хлеба, раздав по пять штук в каждый вагон, даже некое подобие улыбок проскользнуло на забывших о простых человеческих эмоциях лицах матерей. Хлеб разделили поровну. Вслед за хлебом подали и воду, да не в ведрах, а специальных пузатых баклажках с притороченными к ним цепочкой крышками, служившими одновременно емкостью для питья. Все по очереди с наслаждением напились. Съеденный хлеб, чистая прохладная вода и «освобождение» из лагеря самым целительным образом сказались на состоянии пассажиров – глаза стали закрываться и через несколько минут почти весь вагон погрузился в глубокий сон вполне счастливых людей.