Книга Адепты Формы, страница 86 – Ярослав Кирилишен, Алена Ламберт

— Когда? — спросила Софи.

— Что?

— Когда операция?

Вайднер улыбнулся. Улыбка не затронула глаз.

— Скоро. Через четыре-пять дней.

Он положил фотографию на стол.

— Леван должен расслабиться. Почувствовать себя в безопасности. Решить, что победил. И тогда…

Он не закончил. Не нужно было.

Софи вернулась в свой угол, открыла ноутбук и начала печатать:

«Антон Леван, 42 года. Психологический профиль, дополнение».

Пальцы двигались по клавишам, а мысли были далеко. Четыре года. Четыре года она работала на Вайднера. Составляла профили. Анализировала уязвимости, помогала ломать людей. Делала это изящно, научно, без видимого насилия. Она говорила себе, что это работа. Это исследование. Это понимание человеческой природы в экстремальных условиях. Она врала себе.

Марио Даварини — двадцать три года, покалеченная рука. Она не участвовала в похищении, но знала о нём. Молчала.

Лючия Монтелли — шестнадцать лет, кома. Софи не виновата напрямую, но ее анализ определил, когда ударить. Ее слова направили давление.

Франческа Даварини — тридцать пять лет брака, превращенные в ложь. Софи сидела напротив этой женщины три недели, учила ее ненавидеть мужа, переписывала ее память.

А теперь — ребенок. Шесть лет. Адам.

Софи посмотрела на фотографию на экране. Мальчик улыбался той открытой, беззащитной улыбкой, которая бывает только у детей.

«Что я делаю?» — вопрос, который она задавала себе всё чаще, и всё чаще не находила ответа.

Она могла уйти. Встать, выйти из этой комнаты, сесть в машину и уехать. Исчезнуть. Начать заново. Но куда?

И как?

У Вайднера лежит в сейфе полное досье на нее. Четыре года соучастия. Достаточно, чтобы посадить ее на много лет. И потом — деньги. Деньги, к которым она привыкла. Квартира в Женеве. Счёт в швейцарском банке. Всё, что она заработала, помогая уничтожать семьи, людей.

Уйти — значит потерять всё. Остаться — значит потерять себя. Если в ней еще осталось что-то, что можно потерять. Софи закрыла глаза. Вспомнила лицо Карло Даварини. Вспомнила то самое лицо, которое она видела на мониторе, когда он плакал на скамейке в парке. Она сделала это. Она указала, куда бить. А теперь — ребенок.

Где черта?

Где точка, после которой нельзя вернуться?

Софи не знала. Может быть, черта уже пройдена. Может быть, она пересекла ее давно. Еще тогда, с первым досье, с первым профилем, с первой жертвой. Или, может быть, черта еще здесь. Сейчас. В этом ребенке с растрепанными волосами.

Софи открыла глаза. Посмотрела на экран. Продолжила печатать.

«Агата Леван, 39 лет. Палеограф. Эмоциональный тип — интроверт с развитой эмпатией. Предполагаемая реакция на кризис: первичный шок, затем прогнозируется активное противодействие. Вероятность обращения за внешней помощью крайне высокая».

Она писала, и каждое слово было гвоздем в крышку чего-то, что она не хотела хоронить.

Утро началось обычно. Агата готовила завтрак, напевая под нос старую французскую песню, которую она услышала по радио и никак не могла забыть. Адам сидел за столом и капризничал, не желая надевать шапку.

— Но на улице тепло! — протестовал он. — Никто не носит шапки!

— На улице дождь, — возразила Агата, не оборачиваясь от плиты. — И ветер.

— Маленький дождь. И маленький ветер.