Книга Разрушение Формы, страница 25 – Ярослав Кирилишен

* * *

Совет собрался впервые за девять лет в полном составе. Лоренцо сидел во главе стола, за которым не любил сидеть, в зале, который не любил всей душой. Сводчатый потолок пятнадцатого века, двенадцать кресел тёмного дуба, портреты магистров по стенам. Четырнадцать поколений предшественников смотрели на него сверху одинаковыми глазами. Усталыми и непрощающими. Наверное, такова была традиция. Наверное, к пятнадцатому портрету он понял, откуда она берётся.

Досье лежало перед каждым из одиннадцати членов совета. Серые папки, свежая печать. Канцелярия работала двадцать четыре часа в сутки. Бартоломео сделал всё и выиграл восемнадцать часов. Восемнадцать часов назад это имело значение. Теперь мальчик летел где-то над Аравийским полуостровом, и все папки мира не могли этого изменить.

— Подведём итог, — начал Витторио Скарпа.

Он говорил, как всегда, последним и негромко. Главный казначей ордена сорок лет приучал совет прислушиваться к его словам. Сухой, безукоризненный, в костюме, который стоил как чей-нибудь годовой архивный бюджет, он один во всём зале не открыл досье. Лоренцо отметил это ещё час назад. Скарпа не заглянул в папку ни разу, так не заглядывают в документ, который знают наизусть или который лично надиктовывали.

— Итог таков. Единственный актив, на котором строится весь замысел противника, сегодня в четырнадцать десять по Парижу добровольно передан врагу. Передан родителями. При четырёх наших офицерах, не получивших приказа вмешаться, — Скарпа сделал паузу ровно той длины, чтобы все успели посмотреть на Лоренцо, — потому что приказ мог отдать только магистр.

— Я предпочёл не начинать штурм квартиры, где находился ребёнок, его мать, — парировал Лоренцо. — Совет читал моё донесение.

— Совет прочел. — Скарпа наклонил голову с безупречной вежливостью. — Предлагаю совету также проанализировать следующие факты. Год назад магистр скрыл от совета природу мальчика. Это установлено сегодняшним днём. Вчера с его одобрения был задержан законный запрос совета в архиве. У нас также есть показания. Сегодня семья, находившаяся под личной опекой ордена, ушла к главе Культа Пустоты, а ваши люди проводили их взглядом. Я не называю это изменой, магистр. — Он сложил сухие руки. — Я называю это непоследовательностью и халатностью.

За столом молчали. Молчание было хуже споров. Лоренцо слушал его, как слушают лёд под ногами, и слышал не треск, но то особое напряжение, которое предшествует проваливанию в холодную воду. Семеро из одиннадцати смотрели в стол. Так смотрят люди, которые уже внутри проголосовали.

Дальше было голосование, и оно прошло так, как проходят спектакли.

«Признать семью Леван вышедшей из-под защиты ордена» — восемь против трёх. «Найти и изъять ребёнка, операция „Пастырь“, все региональные ресурсы Юго-Восточной Азии» — девять против двух. Лоренцо голосовал против и видел, как его «против» падает в протокол, никого не задев, — камешек в колодец без дна.

Третью формулировку зачитывал секретарь, и на ней Лоренцо встал.

— «В случае невозможности изъятия…» — секретарь запнулся, — «…рассматривать недопущение использования ключа противником как приоритет, превосходящий сохранность…»

— Нет, — резко прервал его Лоренцо.

Он произнёс это стоя, вложив в слово всё, что осталось от его власти, — право вето магистра, не применявшееся тридцать лет. Зал смотрел на него. Портреты смотрели на него.