Книга Разрушение Формы, страница 26 – Ярослав Кирилишен

— Вето, — подтвердил он. — Формулировка снимается. Пока я жив и пока я магистр, этот орден не будет голосовать о смерти семилетнего ребёнка эвфемизмами. Кто хочет — пусть внесёт её словами: «убить мальчика». Вслух. Под протокол. Со своим именем рядом.

Желающих не нашлось. Скарпа наблюдал за ним с выражением терпеливого сожаления. Так смотрят на часы, которые спешат. Жаль механизм, но сверяться будут по другим.

— Вето принято, магистр, — согласился Витторио мягко. — Формулировка снимается с возвращением к вопросу через семьдесят два часа, таков регламент вето, вы же помните. Семьдесят два часа. — Он позволил себе почти улыбку. — Какое совпадение сроков, не правда ли.

Расходились молча. Лоренцо остался в зале последним. Ему нужно было посидеть одному, потому что сердце после десятков лет тоже требует регламента. Поэтому он не сразу заметил, что последним остался не он. Скарпа стоял у дверей, держа под мышкой так и не открытую папку.

— Тяжёлая ночь, Лоренцо, — заискивающе произнёс он без «магистра». Наедине Витторио не тратился на титулы. — Не казни себя. Ты проиграл не сегодня. Ты проиграл год назад, когда решил, что мальчика можно спрятать обычной жизнью, как деньги в матрас.

— Чего ты хочешь?

— Помочь тебе всё посчитать. — Скарпа подошёл ближе. В пустом зале его тихий голос был слышен, как в исповедальне. — Семьдесят два часа — это много, если знать, где искать. Наши люди в Пномпене уже работают, но им приходится искать вслепую, по аэропортам и дорогам, а это медленно. Было бы быстрее, если б мы знали, что именно культ собирается показать мальчику. К чему его готовили. — Он остановился в шаге. — Ты ведь говорил с отцом. Скажи мне, Лоренцо, только честно, как есть. Дверь мальчику уже снилась? Или ещё нет?

Лоренцо почувствовал, как остановилось время. Про сны Адама не было ни слова ни в одном документе. Ни в досье — он читал его первым. Ни в донесениях поста — он проверял лично. Ни в протоколе сегодняшнего совета. Про коридор знали четверо живых: он сам, двое родителей и Тарик Аль-Фахри. Про дверь — он не знал даже сам.

— Какая дверь, Витторио? — спросил он очень ровно.

И Витторио Скарпа, казначей ордена, сорок лет не совершавший ошибок, понял свою — на полсекунды позже, чем её понял Лоренцо. Что-то дрогнуло в сухом лице и закрылось, как закрывается сейф.

— Фигура речи, — попытался отшутиться он. — Спокойной ночи, магистр.

Дверь зала затворилась за ним беззвучно — петли в этом доме смазывали шесть веков.

Лоренцо сидел один, под четырнадцатью портретами, и в наступившей тишине его старое сердце считало то, что отказывался считать разум.

Про дверь не знал никто.

Никто из людей.

Самолёт был небольшой, белый и «без очереди». Адам в своем возрасте уже знал, как люди летают. Он уже летал два раза в Варшаву к бабушке и один раз с родителями на большое море. Сначала стоишь в очереди, где всем нельзя ничего, потом человек в полицейской форме смотрит на тебя строго, как будто ты можешь оказаться не ты, потом долго идёшь по рукаву, похожему на кишку.

Здесь ничего этого не было. Машина подъехала прямо к трапу, и никто перед посадкой не проверил ни одной бумажки, как будто самолёт был не самолётом, а просто продолжением автомобиля.

— Это потому, что мы прячемся? — спросил Адам, устраиваясь в кресле, которое было размером почти с их домашнее, только пахло по-другому.