Книга Разрушение Формы, страница 93 – Ярослав Кирилишен

Старик молчал. Ветер прошёл по двору, качнул пустую верёвку.

— В Лионе я солгал тебе один раз, — сказал Скарпа. — Ты поймала ложь, я видел. Исправляю запись, пока… пока есть время. — Он стоял очень прямо, старик, разгибающийся по частям, и говорил ровно, по пунктам, ничего не смягчая, как читают опись, и Софи, слушая, поняла вдруг, у кого он выучил этот тон за месяцы полуночных разговоров. — Да, я мог просить за твою мать. Я знал на тот момент процедуру лучше всех живущих. Я приходил к ней в больницу с готовой формулой в голове. Четыре слова, Софи, всего четыре слова, и она бы жила. Однако я стоял у её кровати и не произнёс их. — Пауза. — Я постоянно напоминал себе о уставе ордена. Говорил, что цена неизвестна, а неизвестных цен я не готов платить. Говорил, что я не имею права, ведь, я представитель ордена, и знаю, чем это обычно кончается для семей. Красивые причины. Правильные. Я записал их в свой ежедневник в тот же вечер. Записал все три, по пунктам. Я нашёл эту страницу снова, когда начал пересчёт. — Он поднял глаза на дочь. — А под ними, Софи, тем же вечером, той же рукой, я записал четвёртую строку и тридцать лет делал вид, что её нет. Хочешь, скажу, что там?

Софи не ответила. Она стояла посреди двора как женщина, слышащая всю боль мира, и впервые выглядевшая так, будто хочет заткнуть уши.

— «Если я куплю ей жизнь, то она узнает, чем я занимаюсь. И уйдёт всё равно». — Скарпа проговорил это ровно, до конца, не опустив ни слова. — Вот моя настоящая причина, тридцать лет пролежавшая под тремя красивыми. Я не устав защищал, Софи. Я защищал себя от её взгляда. Твоя мать умерла, потому что я предпочёл остаться в её памяти человеком, которым я на самом деле не был. — Пауза. — Прозорливый мальчик написал мне о том, что «вы ошиблись один раз, давно, в самом начале, и теперь вся башня кривая». Ему всего семь лет, а он увидел то, что я прятал от себя тридцать лет. Я пересчитал всё, строка за строкой, с той самой страницы. Он оказался прав. Башня кривая от первой записи. И сносить её уже поздно, но можно хотя бы перестать достраивать.

Он замолчал. Софи смотрела на отца. Никто не слышал того, что слышала она внутри, но снаружи она таяла. Таяла медленно, болезненно, против своей воли.

— Зачем ты приехал, папа? — выдавила из себя Софи наконец. — Не к стене. Не за мальчиком. Я чётко слышу, что не за ним. Зачем?

— Ответить, — сказал Витторио Скарпа. — Мне написали письмо. Я всю жизнь отвечал на письма в срок и не хочу нарушать это правило перед самым закрытием счетов.

* * *

Внимание изучало светящуюся строку долго. Сотни лет старой книги оно пролистало, как пролистывают знакомое. Над новой записью оно остановилось так, как останавливаются над чем-то невиданным. Адам почувствовал, что строку не просто читают, а пробуют, поворачивают и ищут слабые места.

«Не вмешивайся, Адам Леван. Твоя запись ответит сама».

И запись ответила. Ей не требовались свидетели и клятвы, поскольку добровольное нельзя подделать. Доказательство оказалось вшито в саму ткань строки. Адам смотрел из-за присутствия и думал, что это похоже на монетку, которую кусают, чтобы проверить золото. Только тут кусали его слово, и слово держало.

Новый вопрос встал в воздухе.

Каковы правила новой книги? Какое их основание?