Книга Зверь в моем замке, страница 60 – Элейн Торн

— Лианна, — сказал он тихо. — Что с тобой?

Она подняла на него глаза. В его серо-голубых глазах плескалась такая искренняя тревога, что у неё защемило сердце.

— Ничего, — ответила она. — Всё хорошо.

— Не лги, — сказал он. — Я же тебя знаю. С детства знаю. Ты всегда была тихой, но не такой. Ты как будто... ушла куда-то. Оставила здесь только тело, а сама — где-то далеко.

Лианна опустила взгляд. Молчание тянулось долго. Кайл не торопил её — он никогда не торопил.

— Я не могу сказать тебе, — прошептала она наконец. — Прости. Не сейчас.

Кайл кивнул. Его лицо дрогнуло, но он справился с собой.

— Когда сможешь — скажи, — ответил он. — Я буду рядом. Всегда.

И он действительно был рядом. Все последующие недели, месяцы — он был рядом. Не навязывался, не требовал, не спрашивал. Просто был. Приносил ей маленькие подарки — то засушенный цветок, то красивый камешек с пляжа, то новую деревянную фигурку. И Лианна была благодарна ему за это. Она знала: он любит её. Знала — и не могла ответить. Потому что её сердце было занято.

Семь лет минуло с той весенней ночи, когда Эйнар исчез в бреши стены.

Семь зим, семь вёсен, семь долгих, томительных лет. Для замка Воронье Гнездо они пролетели как один серый, бесконечный день: всё те же пиры, всё те же склоки, всё та же гнетущая тишина под каменными сводами. Но для Лианны эти годы стали мостом между детством и взрослостью — и она перешла по нему, изменившись до неузнаваемости.

Из угловатого подростка, который таскал еду в подземелье, она превратилась в девушку редкой, своеобычной красоты. Высокая и тонкая, она двигалась с той естественной грацией, что даётся не уроками танцев, а внутренним достоинством. Её фигура, стройная, но не хрупкая, обрела мягкие женственные очертания, которые не могли скрыть даже строгие платья, навязанные мачехой. Но взгляды притягивало не тело, а лицо.

У неё было лицо, какие запоминаются надолго, — из тех, что преследуют в снах и заставляют оглядываться на улице. Тонкие, аристократичные черты, унаследованные от матери, говорили о древней крови: высокие скулы, прямой, с лёгкой горбинкой нос, твёрдый, но нежный подбородок. Кожа её, бледная, как у всех, кто живёт на севере, отливала перламутром в свете свечей и казалась почти прозрачной в сумерках. Губы, карминовые, точно спелая вишня, выделялись на этом бледном лице ярким пятном — единственная дерзкая нота в её облике. Слуги шептались, что такие губы были у леди Элинор и что они сводили с ума не одного мужчину.

Но главным её сокровищем были глаза — большие, серые, как грозовое небо над Морем Туманов. Они могли быть холодными, как сталь клинка, когда она смотрела на Изольду; могли быть тёплыми и лучистыми, когда она смеялась с Кайлом; а могли становиться бездонными, полными затаённой печали, когда она глядела на старый дуб за окном и ждала. В эти минуты всякий, кто видел её, понимал: эта девушка носит в сердце тайну. Тайну, которая и красит, и ранит её.

Тёмные волосы, густые и блестящие, как шёлк, она заплетала в простую косу, спускавшуюся до пояса. Никаких замысловатых причёсок. Она не красилась, не румянилась, не пудрилась, как придворные дамы, и оттого её красота казалась ещё более живой. Дикой. Естественной. Как северное море, как осенний ветер, как те скалы, на которых стоял замок.