Книга Развод с альфой. Чайный дом для его молчаливых волчат, страница 44 – Диана Бауэр

Под столом тихо скрипнула доска.

Я опустила взгляд.

Малыш выглядывал из-за сундука.

Не знаю, когда он выбрался. Наверное, пока я была в коридоре. В руках он держал свою жестяную банку, а взглядом упирался в серый свёрток на столе. Лицо у него было настороженное, но не дикое. После Рейнара он опять стал просто маленьким худым ребёнком с испачканной щекой и слишком большой рубахой.

— Это не еда, — сказала я тихо.

Малыш моргнул.

Потом поднял свободную руку и показал на свёрток. Не требуя. Спрашивая.

— Старая печать дома, — ответила я. — Думаю.

Он чуть наклонил голову, будто слово было ему знакомо, но не до конца. Затем подполз ближе, поставил банку на пол и очень осторожно коснулся пальцем края серой ткани.

В ту же секунду на его груди под рубахой слабо засветился знак.

Малыш испугался раньше, чем я успела что-то сказать. Отпрянул, схватил банку, ударился плечом о сундук и зажмурился, ожидая, наверное, крика или наказания. Я заставила себя не бросаться к нему.

— Всё тихо, — сказала я. — Ничего плохого не случилось.

Ная уже стояла рядом, но тоже не двигалась. Мы обе учились не пугать детей своей заботой.

Из люка вылез старший.

Он увидел свёрток, малыша, потом меня. В его лице не было удивления. Был страх. И злость на себя, потому что малыш успел подойти первым.

— Ты знаешь, что это? — спросила я.

Старший посмотрел на печать, потом на дверь под лестницей.

И покачал головой.

Но покачал не так, как человек, который не знает. А как тот, кому запрещено знать.

— Тебе говорили не трогать?

Он молчал.

Малыш прижимал банку к груди и смотрел в пол.

— Кто говорил?

Старший сразу напрягся. Плечи поднялись, пальцы сжались, взгляд ушёл к двери. Не к входной, а к той, под лестницей. Там, где был коридор. Там, где, возможно, кто-то когда-то держал детей, заставляя считать дни на стене.

Я не стала спрашивать дальше.

— Хорошо. Не сейчас.

Он медленно выдохнул.

Я взяла футляр, подошла к стойке и убрала его в ящик, где лежала дощечка с клятвой. Ящик закрылся сам — тихо, плотно, будто дом одобрил место.

— Это останется здесь, — сказала я детям. — Никто не заберёт.

Старший смотрел на меня долго.

Потом дважды стукнул пальцами по стойке.

Можно.

До утра мы больше почти не говорили.

На рассвете Ная испекла первые лепёшки из муки, которую привёз Берт. Не настоящие праздничные, неровные, плотные, с чуть подгоревшим краем, зато горячие. Запах пошёл по комнате такой простой и домашний, что даже старший волчонок впервые задержался у стола дольше обычного. Девочка в синей шали сидела у очага, но уже не закрывала уши при каждом движении. Малыш устроился под столом со своей банкой и лоскутным медведем. Четвёртый всё ещё не выходил, но ночью я слышала, как он пил воду, которую девочка отнесла вниз.

Я старалась не думать о Рейнаре, но это плохо получалось.

Он обещал поставить своих людей у троп, так, чтобы дети не видели. Утром, когда я вышла за водой, на дороге и правда не было стражи. Но у дальних рябин снег лежал примятый не звериными следами. Значит, кто-то стоял. Наблюдал. Не подходил. Это было почти уважением к моим словам, и именно поэтому злило сильнее.

Если бы Рейнар умел слышать меня раньше, возможно, мы не стояли бы теперь на развалинах брака, пытаясь делить не любовь, а доверие детей.