Книга Чужая стезя, страница 15 – Михаил Тут

Никакого сияющего купола не появилось. Небо не разверзлось. Бог не высунул бородатую голову из облака и не сказал: “Принято”.

Просто поляна изменилась.

Внешне всё осталось прежним: дуб, снег, огонь, старик. Но внимание начало соскальзывать. Я смотрел на костёр и почему-то хотел перевести взгляд в сторону. Смотрел на вход в землянку — и он казался не входом, а тенью под корнем. Следы на снегу вдруг стали неважными, случайными, будто их оставили вчера, или зверь, или вообще ветер.

Я моргнул. Ощущение не прошло.

— Фокус, — сказал я тихо.

Микула обиделся так, будто я плюнул в святыню.

— Это не фокус.

— А что?

— Родова укрывка. Чтобы чужой глаз мимо шёл.

— Значит, фокус.

— Дед говорит, городские всё портят словами.

— Я не городской.

Микула смерил меня взглядом.

— Хуже. Княжич.

Горыня вернулся, отряхивая снег с плеч.

— Умный язык у тебя, Микула. Жаль, голова за ним не всегда успевает.

— Дед…

— Молчи. И поставь сулицу к стене. Если княжич захочет нас убить, ты всё равно не успеешь. За Меровичем-то…

Микула поставил сулицу к стене, но поближе к себе.

Горыня сел рядом, взял деревянную чашку и протянул мне.

— Пей.

— Что это?

— То, после чего ты не сдохнешь. Или ты состав хочешь выяснить? Тоже в волхвы собрался?

Запах был горький, травяной, с чем-то кислым. В голову мгновенно ударило, по всему телу разлилось непередаваемое блаженство. В нашем мире такое либо продавали в аптеке по очень строгому рецепту, либо запрещали уголовным кодексом.

Дед наклонился ближе.

— Кто в тебе?

В землянке стало тесно.

— Что?

— Вопрос простой.

— Неправда. Простые вопросы звучат иначе. “Хочешь хлеба?”, например.

— Хлеб позже. Кто в тебе?

Рука Горыня легла на посох. Не схватила. Просто легла. И от этого стало понятно: если мой ответ ему не понравится, разговор быстро закончится.

Я мог соврать. Сказать: никто. Сказать: морок. Сказать: память после омута спуталась. Но Горыня смотрел так, будто уже знал, где я солгу, и просто хотел посмотреть, насколько ловко.

— Тот, кто не умеет умирать правильно, — сказал я наконец.

— А Святослав?

Перед глазами мелькнул омут. Тёплая, живая, перепуганная душа.

— Его больше нет.

Микула отступил и схватил сулицу.

— Но это сделал не я, - сказал я. Странно, а чего это я такой откровенный? Может, это лекарство так язык развязывает?

Горыня не шелохнулся.

— Бес?

— Нет.

— Мертвяк? Да нет, сердце же бьется… Чужак?

Я посмотрел ему прямо в глаза.

— Да.

В кстре громко треснуло полено. Микула побледнел так, что веснушки стали ярче.

— Дед…

— Молчи.

Горыня взял меня за запястье. Пальцы у него были сухие, крепкие, горячие. Я попытался вырвать руку. Не вышло.

— Тише. Это сделать нужно.

Память Святослава шевельнулась не словами, а привычкой. Меровичи умели чувствовать долг, срок, узел события. Не читать мысли и не видеть будущее, но иногда рядом с человеком можно было ощутить, как на нём лежат обещания, страхи, чужие счёты. Я попробовал потянуться к Горыне совсем чуть-чуть. Не силой. Скорее взглядом изнутри.

И ничего не нашёл.

Точнее, нашёл пустоту. Не мёртвую, не холодную, а странно гладкую. Будто пальцы скользнули по мокрому камню. Горыня был передо мной: старый, живой, злой, пахнущий дымом и травами. Но мера Числобога за него не цеплялась. Нельзя измерить Ничто.

Я перевёл взгляд на Микулу. То же самое.