Книга Чужая стезя, страница 16 – Михаил Тут

Мальчишка стоял у стены, сопел, переживал, хотел казаться смелым. Всё это было видно обычными глазами. А внутри, там, где кровь Меровичей пыталась найти счёт, было скользко и пусто.

— Не старайся, — сказал Горыня. — Волхвов трудно считать. Мы не княжья кровь. Мы раньше ваших счетов и вашей крови.

Микула гордо выпрямился.

— На нас чужая сила плохо ложится.

— Заметил.

Горыня отпустил оголил мою грудь, посмотрел на знак.

— Глубоко куснула.

— Кто?

— Мера Числогога. Он не добрый, если ты вдруг не понял, чужак.

— Сразу понял. Но одно доброе дело он все же сделал.

Марина. Варя. Кирюша. Живите.

Старик смазал знак густой зелёной мазью. Боль стала холодной и злой.

— Да, он может и такое… Я вижу, ты платил не только болью. Чую чужую смерть. Ты пропустил ее сквозь знак и кровь Меровых приняла тебя. А потом использовал ее. По давнему уговору. И Числобог ответил.

Я медленно поднял на него глаза.

— Он уже умирал.

— Все умирают. Не все становятся платой.

— Я не убивал его.

— Я не обвинял.

— Звучит похоже.

— Потому что ты сам себя винишь. Мне зачем трудиться?

Я хотел отшутиться. Не смог.

Я уже знал, как это — жить на чужой смерти. Сначала говоришь себе: справедливость. Потом: необходимость. Потом просто считаешь, кто следующий.

И вот я лежу в чужом мире, в чужом теле, с чужой душой на совести, а старый волхв, который знает меня меньше суток, тычет пальцем ровно туда, где гниёт.

Неприятный человек. Полезный, наверное. Но неприятный.

Снаружи хрустнула ветка. Микула резко схватил сулицу. Горыня поднял ладонь. Мы замолчали.

Шаги. Не рядом, но близко. Снег скрипел под несколькими ногами. Потом послышался собачий фырк. Тело сразу вспомнило лес, погоню, ледяной ручей. Рука сама потянулась к пустому месту, где должен быть нож.

Не было ножа.

Была боль, шкуры и старик, который сидел у очага так спокойно, будто снаружи ходили не люди Боряты, а сосед за солью.

Голоса приблизились.

— Здесь след крутили, говорю тебе.

— Тут всё зверьём истоптано.

— Собака брала.

— Собака и к моему сапогу брала, когда я салом капнул. Что теперь, меня топить?

— Заткнись.

Микула побледнел. Горыня медленно взял щепоть золы и бросил в огонь. Дым поднялся густой, белёсый. Запах стал сладковатым, сонным.

Снаружи жалобно заскулила собака.

— Не идёт.

— Тащи.

— Сам тащи, если такой умный.

Шаги приблизились ещё. Через щель под шкурой я видел край сапога. Совсем близко. Достаточно, чтобы человек, если наклонится, заметил вход.

Сердце колотилось так громко, что я был уверен: услышат.

Горыня начал тихо постукивать пальцем по полу. Раз. Пауза. Два. Пауза. Три. Не песня, не заклинание, а будто старик считал удары чужого внимания и сдвигал их в сторону.

Сапог за щелью остановился.

— Тут что?

Я задержал дыхание.

Микула сжал сулицу так, что побелели пальцы.

Второй голос сказал:

— Корень. Пень. Дыра лисья, может. Ты княжича под каждой кочкой искать будешь?

— Борята сказал…

— Борята сказал найти след. След ушёл к болоту. Пошли, пока он с нас шкуру не снял за то, что мы с пеньками беседуем.

Шаги стали тише. Собака ещё раз жалобно фыркнула и резво убежала вдаль. Мы молчали ещё долго.

Первым выдохнул Микула. Я — вторым. Горыня не выдохнул вообще. Возможно, он и не дышал. Из принципа. Или природной вредности.

— Родова укрывка, значит, — сказал я тихо.