Книга Чужая стезя, страница 24 – Михаил Тут

— А что еще?

— Советы и знания. Ты не поймешь. Ты не волхв.

— Типа ты настоящий волхв… - пробурчал я. Мне стало обидно, потом я разозлился на себя, за то, что поддался на провокацию мальчишки.

Микула снял рукавицу и коснулся нитки двумя пальцами.

Глаза у него дрогнули.

— Тёплая.

Я посмотрел внимательнее.

Снег лежал на нитке тонкой белой пылью. Не таял. Не сползал каплями. Просто лежал, как на любой другой промёрзшей вещи.

— Снег на ней не тает.

— Но она тёплая.

— Значит, это не обычное тепло.

Микула покачал головой, будто не хотел слышать.

— И пахнет дымом. Его дымом.

Теперь я тоже почувствовал. Едва-едва. Горькая трава, зола, овчина, тот самый въедливый дух землянки, который, казалось, успел забраться мне под кожу.

Хорошая приманка?

— А почему спутанная и вся в узлах? — спросил я.

Микула замер.

— Не трогай, — сказал я.

Микула побледнел.

— Ты не понимаешь.

— Скорее всего. Я же не волхв.

— Если дед оставил дает, надо брать.

— Если дед оставил — да. Если кто-то взял дедову нитку и завязал по-своему — нет.

— Ты всё портишь.

— Я стараюсь не сдохнуть. И не дать сдохнуть тебе.

Он вырвал плечо.

— Ты уже бросил его один раз.

Фраза ударила точно. Ниже рёбер, туда, где не было повязки.

— Микула.

— Нет. Ты боишься. Поэтому не хочешь идти.

— Да, боюсь. Это называется мозги.

— Это называется трусость.

Вот тут я мог бы ударить его снова. Не сильно. Чисто в воспитательных целях, как слишком наглого и вороватого, но полезного прораба. Но он смотрел на нитку так, будто на другом конце действительно стоял Горыня и молча звал.

А я был чужаком. С чужим телом, чужим именем, чужой войной. В чужом мире, о котором почти ничего не знал.

— Назад, — сказал я.

Микула сделал шаг к нитке.

— Не командуй мной.

— Назад.

— Ты мне не дед.

Он резко пригнулся под моей рукой и бросился между берёзками.

— Микула!

Я выругался и кинулся за ним. Тело сразу возмутилось, но я игнорировал боль.

Вдруг нитка исчезла и оказалось, что она все время висела на кусте чуть дальше березок.

Бок вспыхнул болью. Ноги не хотели разгоняться. Но Микула был мальчишкой, злым, перепуганным и лесным. Он летел между деревьями так, будто родился не от матери, а от ветра. Еще миг и нитка не на этом кусте, а на елке позади него. Может, ее перенес ветер, а может она всегда там была и мы просто ошиблись в сумерках?

Микула бросался то туда, то сюда, будто загипнотизированный красным цветом на белом снегу.

Нитка мелькала впереди: то на ветке, то на кусте, то почти у самой земли. Красные точки в сумерках. Слишком удобные. Слишком заметные ровно настолько, чтобы Микула не потерял их. Я понял это отчетливо.

Нас не догоняли.

Нас вели.

— Стой! — рявкнул я.

Микула не остановился.

Впереди лес стал слишком ровным.

Это я заметил уже на ходу и слишком поздно. Кусты исчезли. Корни ушли под снег. Белая полоса между деревьями лежала гладко, чисто, без звериных следов и сухих травинок.

Слишком чисто для леса.

Микула вылетел на этот белый край первым.

Снег под ним треснул.

Не громко. Даже буднично.

Потом белая полоса просела — и мальчишка рухнул вниз вместе с кромкой.

Крик пришёл на миг позже.

— Микула!

Я затормозил слишком поздно. Наст под ногами хрустнул. Передо мной разверзся овраг.

Глубокий. Чёрный. С крутыми стенками, обледенелыми корнями и узкой полосой воды далеко внизу. Не река даже — ручей или промоина, зажатая камнями. В сумерках дна почти не видно, только темнота и блеск льда.